Удар, показавшийся несильным паре спешащих по тротуару пешеходов, сломал Хаммеру левую ногу.

Удар, после которого Василий выдохнул с короткой мыслью «вроде пронесло», настолько глухим он показался и ему, почти оторвал ту самую левую ногу чуть выше колена.

Боль, которую испытал Хаммер, не стала причиной его смерти. Наверное, даже наоборот – только эта боль стояла на стороне мальчишки, до последнего пытаясь удержать его в реальности. Или, чуть позже, отключить сознание, чтобы сэкономить хоть немного крови, отобрав ее у мозга.

Резкая кровопотеря (может, поначалу и небольшая) привела к неожиданному для организма уменьшению объема циркулирующей крови. Организм Хаммера тоже действовал решительно, под стать своему хозяину, и в попытке стабилизировать давление выбросил в кровь все, что смог, – адреналин, дофамин. Вдогонку начался рефлекторный спазм периферических сосудов. Все эти меры слегка восстановили давление, но одновременно ухудшили ситуацию со снабжением органов кровью. Начался ацидоз, а организм, тем временем, сдавал бастион за бастионом, отключая от кровоснабжения все «неважные» органы, держа на подпитке оставшейся кровью только сердце, легкие, мозг.

Надпочечники, лишившиеся крови, не смогли выдать ударную дозу гормонов, чтобы хоть как-то спасти ситуацию.

Отключился мозг. Легкие. Сердце.

Хаммер умер через две минуты и тридцать четыре секунды после удара. Через полторы минуты после того, как Василий трясущимися руками сумел открыть дверь машины и подбежать к своей жертве.

Все последующие годы его долгой, иногда даже счастливой жизни Василия немного успокаивало лишь одно: уверение врача на суде, что сделать не успел бы ничего не только водитель, но даже профессиональный медик. Анальгин, корвалол и кровоостанавливающий жгут из автомобильной аптечки – хорошие помощники только в случае, если травматический шок развивается не так быстро. Хоть немного медленней.

* * *

Хаммер выбрал. Чужое мнение оказалось неидеальным, но что тут поделаешь. Кто мог предположить, что обновленные правила дорожного движения не добавляют пешеходам бессмертия?

Хуже другое. Захлопнувшаяся перед мальчиком дверь не успела остановить крик ярости и боли, который он издал, даже не понимая, что кричит в реальность, отличную от той, в которой умирает.

Его дверь закрылась. Чуть медленнее, чем стоило бы.

Лекс

Зима надоела. Алексей не имел ничего против холода или морозов. Скорее наоборот – они ему чем-то даже нравились. И со снегом он мог смириться.

Его угнетала одноцветность. Тусклость города, бледнота городских парков, грязная неухоженность дорог, короткий – слишком короткий! – день. Когда этот день переходил в ночь, то краски становились ярче и разнообразнее, но Лекс считал их слишком искусственными, чересчур ненатуральными, чтобы заменить те, какие он ждал от лета.

До сегодняшнего дня.

Потому что сегодня ему показали, что это не так.

Студию живописи он начал посещать не так давно – только тогда, когда родители окончательно поняли, что непрерывное использование бумаги не только для решения задач по математике у него не пройдет само по себе. Что наброски карандашом на полях учебников и книг (отец слишком гордился своей библиотекой, чтобы не заметить изменений), возможно, не просто каракули протестующего подростка в самом начале переходного возраста.

Эти занятия захватили Лекса целиком. Он с трудом сдерживался, чтобы не запустить уроки только потому, что знал, как это повлияет на решение родителей. Лишиться возможности учиться рисовать из-за лени он точно не собирался. И пока что ему успешно удавалось сохранить хотя бы видимость того, что в учебе он не отстает.

Лексом его прозвали одноклассники за безумную любовь к старому медлительному фантастическому сериалу. Да и имя было созвучно, так что кличка быстро привязалась, тем более что Алексею она даже нравилась. Этот сериал всерьез не увлек больше ни одного из его знакомых. Слишком мало действия, слишком медленный и зачастую непонятный сюжет.

Лекса сюжет не волновал. Музыка, образы, нестандартность – вот на что он обращал внимание. Восхищало то, как люди просто взяли и ушли от канонов. Но разворачивающееся действо стало при этом… красивым!

Точно – красивым! Нестандартным, начиная от стрекозы на фоне звезд и заканчивая абсолютной сумасбродностью героев. Но если бы Алексея кто-то спросил, и он, пусть и не сразу, смог бы сформулировать: почему, собственно, выделил похождения по Темной Зоне среди множества более современных фильмов, то он сказал бы именно это. Красота, вопреки нарушению стандартов. Более того, красота, возникшая только после ухода от привычного.

Но Лексу повезло – таких вопросов ему никто не задавал. Иначе бы пришлось думать, объяснять что-то. Ему не жалко, он бы сумел все проанализировать, его чувства приобрели бы слова, а образы легли в предложения. И он легко все это отдал бы вопрошающему. Алексей боялся другого – того, что после чувство так и останется лежать где-то внутри него; не целостное, чистое и незаляпанное, а аккуратное, стерильное и разложенное по полочкам. Синтетическое. Ставшее пластиковым сразу после того, как подверглось вниманию…

Сегодня их учили писать маслом. Для Лекса это оказалось интереснее акварели, но все-таки даже масло уступало компьютеру. Хотя Алексей не сравнивал, у него даже мыслей таких не возникало. Просто если бы на полке лежала акварель, а на соседней – масляные краски, он, не раздумывая, выбрал бы второе. И даже не смог бы объяснить – почему? А дома использовал каждую минуту до возвращения отца с работы, чтобы повозиться со своими набросками на экране. Отец не возражал, но у них установилось жесткое правило: Лекс может использовать компьютер, только пока отца нет дома. Ему еще повезло, что мать вообще не переносила компьютер и садилась за него только в крайнем случае. Домой она возвращалась обычно раньше отца.

Блеклость зимы мешала Алексею жить. До сегодняшнего дня. Сегодня учитель не только показал им новые приемы при использовании масляных красок, но и поменял его взгляд на это время года. Он понятия не имел об отношении Лекса к зиме. Всего лишь в одном упражнении взял краски и нарисовал оттенки белого. Ничего необычного – ведь за окном властвовал снег, вот учитель и рисовал белое, все оттенки, останавливаясь на каждом и подробно объясняя, когда и какой следует использовать. Стоило бы использовать, если бы он был на месте учеников. Вот этот – слегка розоватый – закат, отражающийся на сугробах. Этот – рассвет. Нельзя путать его с закатом: несмотря на кажущуюся схожесть, это совсем разные оттенки. А если вы хотите нарисовать закат, вам нельзя использовать тот же оттенок, что и для рассвета. Серый снег, что лежит на дороге, немногим отличается от вулканического пепла, и колеса машин заботятся о том, чтобы он не терял своей серости. Он серый, иногда серо-черный, но совершенной ошибкой будет утверждать, что снег – одноцветный. Каждый комок такого снега имеет свой оттенок. Оттенок зависит от того, где эта слякоть лежит – в центре дороги, на обочине? Давно ли? И из-под какой машины этот комок вылетел? Все влияет на то, какими свойствами, какой глубиной будет обладать оттенок, который вам захочется воспроизвести. Воссоздать. Придумать. Создать. А если не получится вспомнить, то сотворить заново.

И потом. А если снег искрится? Если – солнце и снег перестает быть белым, а становится блестящим? Как это можно передать, какими красками? Блеск каждой отдельной снежинки, которая еще недавно считала себя принадлежащей сугробу, но только не сейчас? Сейчас она думает, что именно ей назначено стать королевой бала и ее блеск – самый совершенный.

Учитель показал и это.

Так что Лекс только сегодня поменял свое отношение к зиме.

Может быть, именно поэтому он, обычно достаточно осторожный, на этот раз пропустил появление этих троих.

Ему недавно исполнилось пятнадцать, но трое явно были старше – лет по шестнадцать, по семнадцать. Из тех, кто знает, что они не хозяева жизни, но не могут с этим смириться. И выбрали самый простой путь, чтобы прийти в равновесие с окружающим их несправедливым миром. Пиво, много пива – и взгляд на жизнь меняется. Возможно, они до сих пор не могли считать себя хозяевами жизни, но теперь стали вполне способны представить себя властелинами данного конкретного тротуара.

– Мальчик, иди сюда, – сказал один и, вместо того чтобы дождаться, когда его приглашение будет принято, сам пошел навстречу Лексу. – Иди сюда, пацан. Деньги есть вообще? – тщательно проартикулировал он еще раз, когда подошел поближе. Еще не стемнело, четвертый час – рановато даже в разгар зимы. Но не рано, чтобы успеть принять три (а то, может, и четыре?) бутылки темного пива. После такого количества еще можно считать себя абсолютно трезвым, но приходится слегка сосредотачиваться, чтобы смысл твоих слов дошел до окружающих. Проговаривать их более тщательно, особенно если хочется донести твое послание миру.

– Денег нет, – честно ответил Лекс. Пока что он вел себя относительно спокойно. Денег у него действительно оставалось рублей пятнадцать, и холод на улице не способствовал агрессии. Как он считал.

– Ты смелый, как я погляжу, пацанчик, – вступил второй. – Может, тогда хоть сигаретка есть, нет? Как-то же надо нам разойтись?

Лекс сглупил. Он мог ответить «нет». Он мог сказать, что не курит. Он мог просто мотнуть головой, в конце концов. Любой из этих вариантов, скорее всего, закончился бы парой плюх, но не более того. Он же, слишком поглощенный своим недавним осмыслением оттенков белого, ответил:

– Так я могу просто пойти, вот и разойдемся?

А это было уже предложение. Навязывание хозяевам этого куска улицы своих суждений. Глупость, кара за которую неминуема.

Ударил его третий. Ударил, не говоря ни слова, зло, жестко и в полную силу.

Обычный удар, какие мальчишки переносят десятками, а кто подрачливее – и сотнями. Некоторые даже получают дозу не по разу еженедельно, на боксе, на контактных видах различных единоборств. Ничего страшного.

Удар пришелся в челюсть. Кулак и зубы, встретившись, неожиданно обнаружили, что между ними есть еще губа. Так что губа оказалась разорванной, и из нее сразу пошла кровь.

Этот удар был идеален. Единственно, он выбивал из противника (жертвы?) всякое желание ответить, защититься, отомстить, оставляя его при этом в сознании.

Но вот снег на тротуаре, белый и чистый, только-только выпавший, скрывал под собой лед. При ударе Лекс поскользнулся и упал навзничь. Очень неудачно упал. Редкое, редчайшее стечение обстоятельств. Лед и удар пьяного, лишивший на миг нормальной реакции, которая, наверное, помогла бы Алексею. Он просто откинулся назад и упал, ударившись затылком. Снова о тот самый лед, который подвел его равновесие мгновением ранее.

Так что драки трех пьяных хулиганов и хорошего мальчика не получилось. Так же как не получилось и непродолжительного, но крайне важного для троих разговора, который позволил бы им еще раз доказать самим себе, что можно быть хозяевами, если сильно сузить зону желаемых владений. До одного тротуара. До одного пацаненка, проходящего мимо.

– Ты чего-то грубо заговорил, – запоздало прояснил свою позицию третий. Первый и второй согласно закивали.

Лекс не ответил. Из разорванной губы потекла кровь, но не быстро. Начала стекать по щеке, но коснулась снега лишь секунды через три.

– Чего, теперь ты вежливый стал… и молчаливый? – Первый ткнул ботинком, и от этого движения голова мальчика качнулась в сторону, откинулась. Щека его прижалась к снегу. Первый, сам того не подозревая, спас Лексу жизнь и вычел из их совокупного срока лет десять, не меньше. Только это движение не позволило жертве захлебнуться быстро наполняющей рот кровью.

– Валим, – сказал второй. – Валим, пока не спалили!

Почему-то ни один из них ни на мгновение не задумался об альтернативах. Ни у одного не возникло ни малейшей мысли, ни малейшего желания помочь своей жертве.

Кто-то выходил из подъезда, кто-то проезжал мимо на машине, кто-то случайно наблюдал за происходящим из окна. В городе слишком много глаз, и далеко не всегда эти глаза остаются равнодушными.

«Скорая» увезла Лекса через двадцать минут.

Линейный наряд задержал троицу через полчаса.

Первый спился, умерев от цирроза печени к тридцати. Второй жил долго, родил двоих, у него были внуки. Третий, выйдя через четыре года, тут же влез в драку и получил ножом в живот. Он умер раньше, чем приехала «скорая» (справедливость иногда торжествует, как и на кубиках, бывает, выпадают две шестерки). Впрочем, «скорую» вызвали далеко не сразу.

Но что стоит упомянуть: никто из них ни разу не вспоминал Лекса, мальчика, лежащего на заснеженном тротуаре, с тонкой струйкой крови, стекающей по щеке. Наверное, они просто не были впечатлительны?

Кровь смешалась со снегом, создавая еще одно, пусть далеко не новое и не редкое, сочетание. Оттенок белого, требующий уникальной комбинации красок.

* * *

Лекс лежал на больничных простынях, под капельницей, в комнате, напичканной множеством непонятных никому, кроме врачей, приборов. В помещении царил полумрак, словно больному дали возможность спокойно уснуть и не хотели будить до поры до времени.

Его мать сидела рядом и держала правую руку мальчика. Теплую, но совершенно безвольную. Врач что-то бубнил, но мать его не слышала. Не слушала. Ее состояние сейчас немногим отличалось от состояния сына.

Отец встряхнулся, сумел оторвать взгляд от жены и ребенка и посмотрел на врача, который продолжал говорить:

– Вы должны понять, что наше вмешательство сейчас бесполезно. Реанимационная бригада вашему ребенку попалась хорошая. Они вовремя накачали мозг кислородом. Ваш мальчик стабилен, и это хорошо, но сколько он пробудет в коме – предсказать не возьмется никто. Может, он очнется прямо сейчас, а может…

Врач замолчал. Похоже, он сам не верил, что родители пациента его слушают, поэтому говорил скорее механически, потому что это оставалось частью его обязанностей, не более. Он наткнулся на сфокусировавшийся взгляд отца, и это выбило его из ритма прямо посередине фразы.

Врач не был готов сказать отцу ребенка, что тот может пролежать в коме годы. И умереть, так ни разу из нее не выйдя.

– Страховка все покрывает, поэтому вашему сыну будет обеспечен лучший уход, какой только возможен в подобных случаях. Но травма серьезная. Томография показывает, что задеты затылочные доли мозга, сильное сотрясение…

– Что… – прервал врача отец, – что мы можем сделать?

Врач пожал плечами:

– С точки зрения медицины – ничего. Просто будьте рядом с ним. Читайте ему, разговаривайте. Говорят, что даже в коме люди слышат, что происходит вокруг. Может быть, он сам захочет вернуться, если будет знать, что здесь его ждут родные?

Врача прервала жена.

Сначала она вздохнула, чуть приподнявшись со стула, а потом взвыла. Негромко, но мука и боль настолько насытили этот вой, что врач бы предпочел, чтобы она орала во весь голос.

Муж подошел к жене и слегка, несильно, приобнял.

Она этого даже не заметила. Не почувствовала. Всхлипнула, заглатывая воздух, и взвыла снова.

– Он еще жив, – тихо, только ей, сказал отец. – Не хорони его так быстро.

Эти слова сразу успокоили женщину. Она замолчала.

Врач решил, что лучше дать им посидеть с сыном. Он точно мог сказать, что беседа с ним не главное в их нынешнем состоянии. Да и не знал он, что еще сказать.

В таких случаях оставалось только уповать на удачу. На чудо. Молиться. Но как бы это выглядело, если бы он, дипломированный травматолог, произнес подобное вслух?

* * *

Несмотря на домыслы врача, Лекс родителей не слышал. Ни родителей, ни самого врача, ни тихого мерного писка кардиомонитора.

Он вообще ничего не слышал. В этом месте звуки отсутствовали полностью. Не только звуки – краски, запахи. Место обнажало полную импотенцию, неспособность дать Лексу хоть какие-то ощущения.

Его разум старательно обрабатывал абсолютный ноль информации от глаз, от ушей, от носа. От кожи, которая тоже не чувствовала ничего – ни дуновения ветерка, ни холода, ни жара.

Лекс сравнил бы это место с камерой сенсорной депривации, если бы о такой знал. Только, в отличие от темноты той камеры, здесь присутствовал свет. Абсолютно белый. Настолько белый, что мальчик сравнил эту белизну с самой сутью света, с его основой.

Изначальный белый цвет. Тот, от которого произошел цвет снега, молока, цвет новенькой ванной. Тот, которому безуспешно пытались подражать мел и свинцовые белила, известь и каолин.

Единожды увидев, Лекс знал, что этот белый свет невозможно получить банальным смешением красного-зеленого-синего. Этот свет – Изначальный, яркий в своем абсолюте не потому, что где-то горят мощные лампы, но из-за того, что был совершенством.

После слов учителя этот свет еще раз показал Лексу, насколько он был неправ. Зима лишь пыталась продемонстрировать мальчику красоту Изначального света. Может быть, даже наверняка, ей это не очень и удалось, но теперь Лекс готов был примириться с цветом снега, с каждым его оттенком. Потому что с нынешнего момента он всегда будет сравнивать любой цвет именно с этим.

Лекс оглянулся, подсознательно ожидая увидеть что-то хотя бы у себя за спиной.

Сзади обнаружилась дверь, такая же белая на абсолютно белом фоне. Наверное, он заметил тонкую серую щель, очерчивающую дверной косяк, хотя не мог сказать это с уверенностью. Лекс сморгнул.

Изначальный Белый слегка распался, теряя сияние, и Лекс понял, что находится в стерильном белом коридоре – то ли больница, то ли какая-то лаборатория.

Так или иначе, ему надо было вперед. По этому коридору. Он знал, чувствовал, был совершенно уверен, что дверь позади него закрыта. Воспользоваться ею он сейчас не сможет, как бы ни пытался.

А ведь хотелось. Дверь сзади – он понимал – вела в привычный мир, где все само по себе расставилось бы по своим местам, вещи обрели некий обыденный порядок и свет перестал бы светить так ярко.

Но, хотел он или нет, Лекс не стал пробовать дверь позади на прочность. Вместо этого он пошел вперед.

* * *

После нескольких шагов он понял, ощутил, что пол под ступнями слегка пружинит и, каким бы белым он ни был, все равно несколько сероват.

Хотя Лекс мог бы поклясться, что мгновения назад белым было абсолютно все вокруг. Абсолютно! Это навело его еще на одну мысль, и мальчик посмотрел на себя. Поднял руку и взглянул на пальцы.

Рука была как рука. У него не повернулся бы язык сравнить цвет кожи с окружающим Белым. Лекс опустил глаза и понял, что на нем белая пижама и такие же белые (хлопковые?) брюки. Но и они не шли ни в какое сравнение с цветом стен.

Хотя… потолок теперь казался светлее, а стены – темнее, чем потолок, но все-таки они находились в промежутке, где-то между потолком и полом.

Лекс шел вперед, и временами ему казалось, что коридор издевается над ним, меняя свою освещенность и за счет этого цвет, по мере того как он продвигается вперед.

Вроде и каждый из этих оттенков оставался всего лишь оттенком белого. Но в то же самое время отличался. Уж теперь-то, после того как учитель показал ему разницу, буквально ткнул носом в то, что он никак не мог углядеть… уж теперь-то Лекс видел. И легко различал каждый из этих оттенков.

Впереди. Далеко впереди он обнаружил еще одну дверь – практически клон той, что оставил позади.

Он шел к ней долго. В какой-то момент даже начал считать шаги, но тут же сбился. Лекс никогда не думал, что одноцветность так сильно может сбивать с толку. До такой степени, что он не мог посчитать больше… скольких? Какие цифры, какие числа вообще могли существовать в этом месте?

Мальчик сделал еще одну попытку, постаравшись услышать собственное сердце и измерить время человеческим пульсом. Но тут же понял, что Абсолютный Белый, пусть и распавшийся на нескольких Белых Наследников, не позволяет ему и этого. Он не слышал своего сердца и не чувствовал биения пульса. Что-то останавливало его каждый раз, когда он старался прислушаться.

Зато дверь, без ручки и малейших признаков замка, оказалась совсем рядом. Может, не так далеко она и была.

За неимением лучших идей Лекс толкнул дверь вперед.