VI

Еще задолго до конца того первого кошмарного дня в Осейдже Сабра, сверкая глазами, бросила мужу вызов: «Я не буду воспитывать своего сына в таком городе!»

Это была ночь и день, наполненные невероятными и неприятными событиями. Их повозки устало грохотали по широкой главной улице поселения — как рана, прорезанная в прерии. Повсюду, по обе стороны, стояли деревянные лачуги, повсюду были индейцы, засохшая грязь, столбы для привязывания лошадей, собаки и примитивные повозки, подобные их собственной. Все это напоминало Сабре картинки, которые она видела о Калифорнии 1849 года. Они поужинали ветчиной с яйцами, жареным картофелем и мутным кофе в заведении под вывеской «Мороженое и устричный бар». Первую ночь они провели в пансионе над одним из множества салунов, оживлявших главную улицу — она называлась Паухуска-авеню. Это была довольно длинная улица, ведь поселенцы города Осейдж, казалось, почувствовали необходимость сбиться в кучу, чтобы не чувствовать себя одинокими в этой дикой местности. Улица резко обрывалась с обоих концов и внезапно переходила в прерии.

«Паухуска-авеню», — гласила помятая вывеска, прибитая к фасаду сосновой лачуги с фальшивым фасадом. Янси выбрал этот неудачный момент, чтобы поделиться с Симом, широко раскрывшим глаза и сидящим на сиденье повозки рядом с матерью, небольшими знаниями об индейцах.

— Это язык осейджей, — крикнул он мальчику. — «Пауху» — это значит «волосы». А «ска» — это значит «белый». «Белые Волосы». Паухуска — Белые Волосы — был старым вождем осейджей…

— Янси Крават! — крикнула Сабра голосом, почти не уступавшим его собственному, и тоном, поразительно напоминавшим лучшие высказывания Фелис Венабл (она, по сути, была слегка в истерике из-за усталости, разочарования и страха): — Янси Крават, хватит уже рассказывать об истории индейцев, найди нам место, где можно поесть и переночевать! Где твой здравый смысл? Разве ты не видишь, что он готов упасть, да и я тоже?

Жирная еда, поставленная перед ними в закусочной, вызывала у неё отвращение. Она отшатнулась от неряшливой и наглой девушки, которая с грохотом бросила тарелки перед ними на стол, накрытый клеенкой. За этим же столом вместе с ними — а стола был только один, длинная доска, вмещавшая, пожалуй, двадцать человек — сидели краснолицые мужчины, разговаривавшие громкими грубыми голосами, ели с механической и рассеянной тщательностью, загребая в рот ножами картошку, консервированные овощи и пирог. Сим был совершенно бодр и шумно неуправляем, возбуждённый окружающими звуками и незнакомой обстановкой.

«Я индеец!» — кричал он, громко стуча ложкой по столу. «Старик с белыми волосами! Ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва!» Когда его отругали и силой вырвали ложку из его сжимающих пальцев, он разрыдался и завыл.

Сабра отнесла его в маленькую, пустую, но достаточно чистую комнатку, которая должна была стать их пристанищем на ночь. Из состояния бодрствования с широко раскрытыми глазами Сим внезапно обмяк от сна. Янси вышел, чтобы присмотреть за лошадьми, собрать как можно больше информации об аренде дома и лачуги для газеты. В его голове роились десятки планов.

«С тобой всё будет хорошо, — сказал он. — Хорошо выспись, и утром всё покажется радужным. Не хмурься так, дорогая. Тебе здесь понравится».

«Это ужасно! Это… — и эти мужчины! Эти ужасные мужчины».

«„Что касается меня, то я предпочел бы быть первым среди этих парней, чем вторым в Риме“». Янси принял эффектную позу.

Сабра тупо посмотрела на него. «Рим?»

«Плутарх, моя милая». Он поцеловал её и ушёл, развевая полы своего пальто. Она слышала, как его лёгкие шаги стучали по хлипкой деревянной лестнице. Среди громких разговоров других мужчин внизу она могла различить его красивый, звучный голос.

Мальчик спал в грубой приставочной кровати, придвинутой к их постели. Чёрный Исайя устроился где-то в маленькой будке снаружи. Сабра с недоверием опустилась на сомнительный матрас. Стены комнаты были тонкими, как вафли; просто сосновые рейки с щелями между ними. С улицы внизу доносился пронзительный женский смех, звук ужасно бьющего по клавишам фортепиано. Проскакали лошади. Слышались голоса, весело приветствующие друг друга; под её окном велись мучительно затянутые разговоры и споры.

«Однажды я продавал тысячу мясных бычков—у меня было стадо примерно на три тысячи голов—и мы с моим бригадиром считали скот, когда он проходил между нами. Ну, эти бычки были дикими длинноногими бегунами—и как бежали! Говорю тебе, они проносились между нами, как испуганные волки, и я сбился со счёта…»

«Слышал, что банда Маллинсов въехала туда сегодня утром и опустошила город — оба банка — одиннадцать тысяч в одном и девятнадцать тысяч в другом, а когда они вышли, казалось, будто весь округ поднялся против них…» … »

«Слушай, это плохой парень, этот тип. У него ядовитый язык, как у гремучей змеи. … Пики — козырь?»

«Нет, червы. Слушай, я бы знал, как с ним обращаться. Однажды мы разбили лагерь на Амарилло-Крик …»

Громкий стук в дверь напротив комнаты Сабры. Стук повторился. Затем раздался женский голос — металлический, высокий. «Кто там? Кто там?» Нетерпеливое поворачивание дверной ручки, и грубый мужской голос.

Длительный вопль на улице внизу: «О, Джо! В-о-о-вот твой мул!», за которым последовал взрыв смеха.

И все же каким-то образом она заснула в полном изнеможении, но её разбудили выстрелы из пистолета, серия леденящих кровь криков, грохот и звон разбитого стекла. Затем раздались женские крики, звук скачущих лошадей. Она лежала, съежившись. Сим зашевелился в постели, глубоко вздохнул и снова заснул. Она была слишком напугана, чтобы подойти к окну. Ее дрожь, казалось, сотрясала кровать. Ей хотелось разбудить ребенка, чтобы он утешил её, чтобы с ней был кто-то рядом. Она набралась смелости, подошла к окну и с страхом заглянула на тускло освещенную улицу внизу. Ничего. На улице никого не было. Кровавого тела Янси на дороге не было; никаких людей в масках. Снова ничего, кроме звона стаканов и тарелок; металлического звука фортепиано, шлепанья карт.

Она тосковала с невыразимой тоской не по сладкой безопасности своей постели в Вичите — это теперь казалось ей нереальным, — а по тем ночам в фургоне на прерии, когда не слышалось ничего, кроме шелеста кустарниковых дубов, редкого стука копыт лошадей по сухой глине и журчания близкого ручья. Она посмотрела на свои маленькие золотые часы, на которых были выгравированы птица, ветка, водопад и церковный шпиль. Было всего девять.

Была полночь, когда вошел Янси. Она сидела в постели в ночной рубашке с высоким воротником и длинными рукавами. Ее глаза на белом лице были похожи на две черные дыры, выжженные в листе бумаги.

«Что это было? Что это было?»

«Что было что? Почему ты не спишь, милая?»

«Те выстрелы. И крики. И кричащие мужчины».

«Выстрелы?» Он расстегивал свой широкий кожаный ремень с двумя шестизарядными револьверами, чьи угрожающие стволы выглядывали чуть выше кобуры. Теперь он носил его всегда. Со временем он стал для неё зловещим символом всех ужасов, всех опасностей, которые поджидали их в этой новой жизни. «Да, милая, я не припомню, чтобы слышал какие-то… О… это!» Он запрокинул свою огромную голову и рассмеялся. « Это был просто ковбой, под кайфом, расстреливающий лампы в салуне Страпа Туркета. По дороге домой он немного развлекался с ребятами. Напугал тебя, да?»

Он подошел к ней, положил руку ей на плечо. Она в ярости оттолкнула его. Она отчаянно прижала ладонь ко лбу. Он был холодным и влажным. Она слегка задыхалась. «Я не буду растить своего мальчика в таком городе. Не буду. Я уезжаю. Я уезжаю домой, говорю тебе».

«Подожди хотя бы до утра, ладно, дорогая?» — сказал он и обнял её.

На следующее утро — каким-то волшебным образом — наступило утро, и ужасы ночи полностью исчезли. Светило солнце. На мгновение у Сабры возникла иллюзия, будто она снова дома, в своей постели в Уичите. Потом она поняла, что это произошло потому, что её разбудил знакомый звук. Это был голос Исайи, доносившийся откуда-то внизу, с пыльного двора. Он чистил сапоги Янси, усердно плевая на них и напевая, пока их натирал. Его хрипловатый, мелодичный голос доносился до неё, пока она лежала там.

«Послушай ягнят, как они все плачут

Послушай ягнят, как они все плачут

Послушай ягнят, как они все плачут

Я хочу попасть в рай, когда умру.

Давай, сестра, со своими взлетами и падениями,

Хочу попасть в рай, когда умру,

Ангелы ждут, чтобы вручить тебе корону,

Хочу попасть в рай, когда умру. »

Хотя слова и звучали мрачно, Сабра знала, что он был абсолютно счастлив.

Предстояло многое сделать — как-то найти жилье — место, где можно было бы разместить типографию газеты. Если понадобится, сказал Янси, они могли бы жить в задней части дома, а в передней части обустроить типографию и юридическую контору. Так поступали почти все, кто вел бизнес в этом городке.

— Домов здесь крайне мало, — сказал Янси, громко фыркая и шмыгая носом над умывальником, пока они одевались. — Приходится брать то, что дают, или жить в палатке. Вчера вечером я слышал, что у доктора Нисбетта есть хороший дом. Пять комнат, и он обеспечит нас водой. На него претендуют с дюжину семей, а доктор независим, как свинья на льду.

Сабра с радостью восприняла эту идею совместить работу и дом. Так она будет рядом с ним весь день. Как только завтрак закончился, она и Янси отправились в путь, оставив Сима на попечение Исайи (под многочисленными и подробными инструкциями Сабры). Она надела свое черное шелковое платье из грогрена с тремя складками-коробками с каждой стороны, отделанное пасмантерией и украшенное пуговицами из гагата — немного помятое от долгого пребывания в сундуке —а также свою модную шляпку с пятью страусиными перьями и розовыми розами, которая стоила двенадцать долларов и пятьдесят центов в Уичите, свои лучшие черные козлячьи туфли на пуговицах и черные козлячьи перчатки. В черном шелковом платье с узким баском обхват её талии составлял девятнадцать дюймов, и она очень этим гордилась. Её тёмные глаза, теперь слегка затененные от усталости, волнения и недосыпания, казались огромными под полями романтичной черной шляпки с перьями .

Янси, увидев её, одетую в такое великолепие после почти двух недель серого шевиота, принял вид ослеплённого восхищением. Белые стихи вскочили на его готовые к речи губы. «„Но кто это, что за существо с моря или суши — кажется, женского пола — что, столь наряженное, украшенное и веселое, плывет сюда, словно величественный корабль из Тарса, направляющийся к островам Явана или Гадире, во всем своем великолепии…“» »

«Ой, Янси, не говори ерунды. Это всего лишь мой второй по качеству чёрный грогрейн».

«Ты права, моя дорогая. Даже у Милтона нет слов для описания такой красоты».

«Поторопись, дорогой. У нас столько дел».

С его вьющимися локонами, белым сомбреро с широкими полями, сапогами на высоком каблуке, изящной белой рубашкой, широкие полы его платья «Принц Альберт», развевавшиеся и взмывавшие в такт его энергичным движениям, Янси представлял собой не менее поразительную фигуру, хотя, возможно, и не столь необычную, как она, в этот день и в этом месте.

Небольшой беспорядочный городок изнывал под летним солнцем. Небо, которое Сабре предстояло узнать так хорошо, висело над прерией плоским и ослепительным, как серо-голубой металлический диск.

«Ну, Сабра, дорогая, это не так уж и плохо!» — воскликнул Янси и огляделся вокруг. «„И вот Утро, одетое в шафрановую мантию, восстало из потоков Океана, чтобы принести свет богам и людям“».

«Океан!» — повторила Сабра, восприняв слова буквально. «Я видела здесь совсем немного воды… разве что ты называешь эту пустынную прерию океаном. »