Предисловие

В этой книге правдивыми являются лишь самые фантастические и невероятные события. Здесь не делается попытка изложить буквальную историю Оклахомы. Все персонажи, города и многие события, описанные в книге, являются вымышленными. Но благодаря изучению скудных доступных записей, документов и исторических источников (включая фонды Исторической библиотеки штата Оклахома), а также благодаря многочисленным беседам с мужчинами и женщинами, прожившими в Оклахоме со дня «Открытия», мне, надеюсь, удалось уловить нечто из духа, колорита, динамики и жизни этого невероятного штата. Безусловно, «Бег», воскресное богослужение в игорном шатре, смерть Исайи и Ариты Красное Перо, поимка банки с нитроглицерином, многие перестрелки, большинство описательных отрывков, весь период нефтяной лихорадки и материал об индейцах осейдж в полном объеме — все это основано на реальных событиях. Во многих случаях совершенно правдивый материал отбрасывался как непригодный для использования, поскольку он был настолько мелодраматичен, настолько абсурден, что казался слишком странным для мира художественной литературы.

Города Осейдж в Оклахоме не существует. Это смесь, пожалуй, пяти реально существующих городов Оклахомы. «Кид» не является тем самым печально известным Билли Кидом из прошлых времён. Не было никакого Янси Кравата — он представляет собой смесь нескольких ярких оклахомских персонажей прошлого и настоящего. Сабры Крават не существует, но она воплощена в десятках яркоглазых, седовласых, чрезвычайно интересных женщин шестидесяти пяти лет и около того, которые рассказывали мне много странных вещей, пока мы беседовали, раскачиваясь на крыльце одного из домов в Оклахоме (теперь затененном деревьями).

В Оклахоме могло случиться что угодно. Практически всё и случилось.

Эдна Фербер

I

Все Венаблы сидели за воскресным обедом. Все эти красивые, типично «венейбловские» лица были обращены, завороженные, к Янси Кравату, который говорил. Совокупный эффект был почти ослепительным, словно от накаливания; но Янси Крават не был ослеплён. Словно солнце, окружённое меньшими планетами, он излучал свет, настолько мощный, что затмевал светящийся круг вокруг него.

У Янси была сбивающая с толку привычка внезапно заканчивать трапезу — по крайней мере, для себя — бросая салфетку рядом с тарелкой, вставая и шагая по комнате или даже покидая её. Это не было преднамеренной грубостью. Он ел мало. Удовлетворив аппетит, он инстинктивно переставал есть; переставал желать созерцать еду. А вот Венаблы часами сидели за столом, неторопливо очищая миндаль, потягивая херес; кузен Дабни Венабл чистил апельсин для кузины Беллы Френч Виан с поглощённой сосредоточенностью скульптора, лепящего из глины.

Венаблы, за обедом странным образом напоминали одну из тех плодовитых и драматичных семейных групп, изображённых в нетрадиционной позе за трапезой на менее духовных библейских полотнах, которые богато сияют на зрителя с великих стен европейских галерей. Хотя их одежда была достаточно сдержанной, что было характерно для того времени — 1889 года — —и места — Канзаса — — он всё же создавал впечатление, будто эти изящные плечи окутаны пурпурными и алыми одеждами. Вы не удивились бы, увидев, как вокруг этого стола бесшумно движутся нубийцев в набедренных повязках, несущих на руках золотые сосуды, наполненные экзотическими фруктами или дымящиеся странными пирогами, в которых явно преобладали «язычки соловьев». Чернокожие, по сути, действительно сновали вокруг стола Венаблов, но и они были одеты в традиционную одежду слуг.

Эта ветвь родословной семьи Венабл была перенесена из Миссисипи в Канзас более двух десятилетий назад, но Средний Запад так и не сумел наложить на них свой буржуазный отпечаток. Несмотря на стесненное материальное положение, в этом доме, благодаря какому-то генеалогическому чуду, по-прежнему сохранялись многие из тех очаровательных, отдаленно восточных обычаев, присущих Югу, откуда они происходили. Полуденный обед чаще всего представлял собой своего рода племенное пиршество, за которым растягивались толпы неимущих родственников, таинственным образом появлявшихся при звуке обеденного колокола и аромате запекаемого мяса. Невольные эмигранты, разоренные войной, Льюис Венабл и его жена Фелис привезли с собой в изгнание свои дорогие обычаи, а также великолепный овальный стол из красного дерева, за которым они теперь сидели, и спасённое во время войны серебро, придававшее элегантность дому в Уичите, Канзас. Конечно, красное дерево пострадало при перевозке; и многие из их южных обычаев, перенесенные в Канзас, казались слегка нелепыми — или казались бы, если бы не были окрашены ноткой пафоса. Горячий хлеб Юга, высоко нагроможденный при каждом приеме пищи, по-прежнему сеял хаос в пищеварении. Сковорода и кастрюля для фритюра (обе, пожалуй, в равной степени ответственные за трагедию ’64 года), по-прежнему разбрасывали свою смертоносную залп в этом доме. Действительно, кремовая бледность женщин из рода Венабл, столь похожая в их девичьей юности на лепесток магнолии и столь неуклонно склоняющаяся к охристому оттенку в зрелом возрасте, была связана не столько с пигментом, сколько с состоянием печени. Хотя семья теперь и была безденежной, по дому ходили три или четыре негритянских слуги — тихо, неторопливо, очаровательно. «Отдохните отдохнуть?» — предлагали они бархатными голосами и гостеприимно, когда вы входили в широкий холл, который казался одновременно таким пустым и таким заваленным. И: «Хотите печенье, мисс Аделина?», — спрашивали они, протягивая ароматную тарелку.

Даже тот канзасский сад был как будто из других широт. Худые гончие дремали в залитом солнцем беспорядке у входа, и этот беспорядок скрывался и преображался чудом цвета, аромата и цветения. Здесь цвели страстоцвет, глициния и даже бугенвилия в сезон. Жимолость источала опьяняющую сладость. Ранней весной ландыши пробивали призрачно-зеленые стебельки сквозь мертвую коричневую почву, окружавшую сиреневые кусты. Тот грубый вульгарный цветок, канзасский подсолнечник, был предметом презрения у Венаблов. Если какой-нибудь из них осмеливался показать своё широкое лицо среди ароматных изящных растений того сада, его немедленно обезглавливали. Однажды Фелис Венабл, по слухам, испортила пару очень тонких вышивальных ножниц, когда в порыве гнева выступила в роли палача. Её даже слышали, как она сожалела об отсутствии испанского мха в этом северном климате. Соседка из Среднего Запада, обидевшись, возмутилась этим.

«Но это же паразит! И почти что жутковатый. Я была в Южной Каролине и видела его. Как будто парят, словно призраки. И никакой пользы от них».

«А в Канзасе даже цветы должны быть полезными?» — протянула Фелис Венабл. Она не пользовалась большой популярностью среди суетливых жен Уичито. Им не нравились её белые халаты с оборками и шлейфами из димити с перекрещивающимися полосками; её заостренные тапочки, высокий свод стопы, её безразличие ко всему, что происходило за живой изгородью, окружавшей двор Венаблов; им не нравилась сама изгородь — символ закрытости в этом открытом канзасском городке. Под бархатной маской томности Фелис Венабл скрывался острый кинжал остроумия, унаследованный от её французских предков — старинного рода Марси из Сент-Луиса, миссурийских торговцев мехом почти столетней давности. Отпечаток рода Марси прослеживался в черноте её всё ещё густых волос, в изгибе бровей над тёмными глазами — и в самих тёмных глазах, столь живых на иначе неподвижном лице.

Когда семья собралась за обеденным столом, стало очевидно, что, хотя два десятилетия жизни на Среднем Западе едва ли ускорили речь или движения Льюиса Венабла и его жены Фелис (они по-прежнему обращались друг к другу на «вы»; они клялись «богом»; восемнадцатая буква алфавита для них навсегда останется «а»), это заметно повлияло на молодое поколение. Вдоль длинного стола сидели сыновья и дочери, зятья и невестки; внуки; более отдаленные родственники, такие как приехавшие в гости племянницы, племянники и двоюродные братья и сестры — отпрыски этой разбросанной по всему миру семьи. Когда члены компании, выросшие в более северных краях, восклицали, слушая рассказ, который они сейчас слышали, можно было заметить, что их гласные были короче, дикция — более отрывистая, а поворот головы и поднятие руки — менее неторопливыми. На всех этих лицах было сходство, одно с другим. Возможно, внимательный взгляд, который теперь был у всех на лице, только подчеркивал это.

Был конец мая, и для такой высоты над уровнем моря стояла несезонная жара. К тому же этой весной рано появились моль и июньские мухи. Высоко над столом, прямо над ним, на узкой доске, подвешенной на стержнях к высокому потолку, сидел Исайя, маленький чернокожий мальчик. Одной рукой он цеплялся за боковые стержни своего шаткого пристанища; другой — размахивал отпугивателем из перьевых папоротников-спаржи, срезанных в раннем саду. Его мягкий шелест, когда он размахивал им туда-сюда, служил облигато к музыке золотистого голоса Янси Кравата. Прижавшись так на высоте, чернокожий мальчик выглядел как обезьянья версия одного из ангелов Рафаэля на потолке. Его круглая голова, покрытая мелкими плотными пучками волос, словно из шерсти астрахана, сквозь которую ярко сияла чернота его затылка, была наклонена под озорным углом, чтобы лучше улавливать слова, льющиеся с губ оратора. Его глаза, выпученные от волнения, были прикованы в восторге к величественной, неторопливой фигуре Янси Кравата. Мальчик был настолько очарован, что его рука часто опускалась без сил, и он совсем забывал о своей задаче — разгонять своим зелёным веером жаркий влажный воздух над столом, уставленным едой. Нетерпеливый взгляд вверх из пронзительных чёрных глаз Фелис Венабл, сопровождаемый резким предупреждающим «А-сайя!», заставлял его энергично размахивать веером, пока очарование вновь не останавливала его руку.

Венаблы не видели ничего предосудительного в этом пережитке миссисипского феодализма. Десятки предков Исайи сидели так же, размахивая веером, чтобы поколения миссисипских Венаблов могли с большим удовольствием ужинать, есть и беседовать. Вичита сначала с изумлением наблюдала за этим явлением; и даже сейчас, спустя двадцать лет, оно оставалось предметом местных сплетен.

Говорил Янси Крават. Он говорил уже почти час. Сегодня утром он вернулся из Оклахомы — недавно открытой Индейской территории, где он совершил «Забег», ознаменовавший заселение этого обширного участка девственной земли, известного в народе как «Нация». Теперь, пока он говорил, на лицах остальных читалось восторженное выражение тех, кто слушает сагу. Именно таким выражением, наверное, были озарены лица слушателей Джейсона и Улисса, а также того нетерпеливого толпа, собравшаяся вокруг Франциско Васкеса де Коронадо, прежде чем они узнали, что его поиски Семи городов Сиболо оказались тщетными.

Сидящие за столом мужчины наклонились вперед, руки их довольно свободно сжимались между коленями или лежали на скатерти перед ними, тарелки были отодвинуты, стулья отодвинуты назад. Время от времени вдоль линии мужественной челюсти проступал внезапный белый гребень напряженной мышцы. Их глаза были глазами людей, следящих за игрой, в которой они с удовольствием приняли бы участие. Женщины слушали, слегка испуганные, с приоткрытыми губами. Они заставляли детей замолчать, когда те шевелились или хныкали, а если это не помогало, отправляли их, дав по попе полунежную, полуукорительную пощечину, играть на солнечном дворе. Иногда женская рука протягивалась властно, напоминающе, и ложилась на руку или плечо сидящего рядом мужчины. «Я здесь», — говорило прикосновение руки. «Твое место рядом со мной. Не слушай его так. Не верь ему. Я — твоя жена. Я — безопасность. Я — надежность. Я — утешение. Я — привычка. Я — традиция. Не слушай так. Не смотри так».

Но мужчина отстранял эту руку — не грубо, а с рассеянным недовольством.