Скука и желание играть довели Филипа до того, что он унизился и попросил хотя бы об этом.

Два долгих дня он прожил в этом доме, ненавидя и его, и всех, кто в нём жил, потому что прислуга во всём брала пример с няньки, и мальчик чувствовал, что во всём доме у него нет ни одного друга. Почему-то он твёрдо решил, что сейчас Хелен нельзя ничем беспокоить, и потому написал ей, что чувствует себя прекрасно, спасибо, что парк очень красивый и что у Люси много хороших игрушек. Он ощущал себя очень храбрым, благородным и немного мучеником. И стиснул зубы, чтобы всё это вытерпеть. Это было вроде как провести несколько дней у зубного врача.

А потом всё разом переменилось. Нянька получила телеграмму. Брат, которого считали утонувшим в море, неожиданно вернулся домой. Ей нужно было немедленно ехать к нему.

— Даже если это будет стоить мне места, — сказала она экономке, и та ответила:

— Ну и поезжайте тогда. Я сама присмотрю за мальчиком, вон каким букой.

И нянька уехала. В счастливой спешке она собрала чемоданы и умчалась. В последний момент Филип, стоя на крыльце и глядя, как она забирается в двуколку, вдруг рванулся вперёд.

— Ой, няня! — крикнул он, чуть не попав под колесо, которое уже почти тронулось, и это был первый раз, когда он вообще как-то к ней обратился. — Няня, скажите, можно мне брать игрушки Люси поиграть? Тут так одиноко. Можно, да? Можно мне их брать?

Может, сердце няньки смягчилось от собственного счастья и мыслей о вернувшемся брате. А может, она просто так спешила, что не понимала, что говорит. Как бы там ни было, когда Филип в третий раз спросил: «Можно мне их брать?» — она торопливо ответила:

— Да бери что хочешь, господь с тобой! Осторожно, колесо, ради всего святого! До свидания всем! — и, махнув рукой прислуге, собравшейся на верху широкой лестницы, унеслась навстречу радостной встрече с не утонувшим братом.

Филип глубоко и удовлетворённо вздохнул, поднялся прямиком в детскую, вытащил все игрушки и внимательно рассмотрел каждую. На это ушёл весь день.

На следующий день он снова разглядывал всё это богатство, и ему захотелось что-нибудь из этого построить. Он привык к радости, которую приносит созидание. Они с Хелен не раз строили целые города для их острова-мечты из двух его ящиков с кубиками и всего, что только находилось в доме: её японского шкафчика, домино, шахматных фигур, картонных коробок, книг, крышек от чайников и кастрюль. Но кубиков у них всегда было маловато. У Люси кубиков хватило бы на что угодно.

Он начал строить город прямо на столе в детской. Но строить из одних только кубиков скучное занятие, когда привык мастерить из чего попало.

— Похоже на завод, — недовольно сказал Филип. Он смёл постройку и убрал кубики обратно по коробкам.

«Внизу наверняка найдётся что-нибудь подходящее, — подумал он, — а она ведь сама сказала: „Бери что хочешь"».

Охапками, по два-три предмета за раз, он таскал вниз коробки с кубиками и блоками, шашки, шахматы, коробку с домино. Он отнёс всё в длинную гостиную с хрустальными люстрами, где стулья были укрыты чехлами из грубого коричневого полотна, где было множество высоких светлых окон, а на столах и в шкафах лежало столько интересных вещей.

Он расчистил большой письменный стол от таких бесполезных и неважных предметов, как бювар, серебряная чернильница и книги в красных переплётах, и получил свободное место под свой город.

И начал строить.

Бронзовый египетский бог на чёрно-золотом шкафчике будто наблюдал за ним через всю комнату.

— Хорошо, — сказал ему Филип. — Я построю тебе храм. Погоди немного.

Бронзовый бог ждал, и храм рос, и два серебряных подсвечника, увенчанные шахматными фигурами, отлично сошли за колонны портика. Филип сходил в детскую за зверушками из ковчега Ноя: пара слонов, каждый на своём кубике, встала по обе стороны от входа. Получилось великолепно, точь-в-точь ассирийский храм с картинок, которые ему показывала Хелен. Но кубики сами по себе, где бы он ими ни строил, выглядели убого, будто фабрика или работный дом. Одни кубики всегда так.

Филип снова отправился на разведку. Нашёл библиотеку. Пришлось сходить туда несколько раз. Он принёс наверх двадцать семь томов в белом пергаменте с мраморными обложками, полное собрание Шекспира, десять томов в зелёном сафьяне. Из них получились колонны и галереи, тёмные, таинственные, притягательные. Ещё несколько зверушек из Ноева ковчега придали зданию египетский облик.

— Батюшки, до чего же красиво! — сказала горничная, зашедшая позвать его к чаю. — Ловкие у вас руки, мастер Филип, что уж говорить. Но влетит вам за то, что всё это натаскали.

— Та серая нянька сказала, что можно, — ответил Филип, — и постройкам ничего не будет от того, что я из них строю. Мы с сестрой дома всегда так делали, — добавил он, доверчиво глядя на горничную. Она похвалила его постройку. И это был первый раз, когда он вообще упомянул сестру кому-то в этом доме.

— Ну прямо как в раёшнике, — сказала горничная. — Точь-в-точь открытки, что мне брат из Индии присылает. Все эти колонны, купола и прочее, и звери тоже. Уж и не знаю, как вам такое в голову приходит, право слово.

Похвала штука сладкая. Он взял горничную за руку, и они вместе спустились по широкой лестнице в холл, где его ждал чай, крошечный поднос на огромном тёмном столе.

— А неплохой он мальчонка, — говорила потом Сьюзен за чаем в людской. — Просто эта нянька его своей чопорностью совсем запугала, помяните моё слово. Он вежливый, если с ним по-хорошему.

— Ну а мисс Люси его, значит, не пугала, — сказала кухарка, — только гляньте, как он себя с ней вёл.

— Да он и вообще тихий, — вставила старшая горничная. — Целый день от него ни звука не слыхать. По мне, так со странностями.

— А вы загляните да посмотрите, что он там понастроил, — сказала им Сьюзен. — Тогда не скажете, что со странностями. Индия с пагодами рядом не стояла.

И они заглянули, все вместе, когда Филип уже лёг спать. Постройка успела вырасти, хотя ещё не была закончена.

— Я ничего не трону, — сказала Сьюзен. — Пусть завтра доиграет. А до возвращения этой няньки с её чепцами, воротничками и задранным носом всё уберём.

На следующий день Филип продолжил строительство. Он пустил в дело всё, что только можно вообразить: домино и коробку из-под него; кубики и книги; катушки от ниток, выпрошенные у Сьюзен, коробку из-под воротничков и жестянки из-под печенья, добытые у кухарки. Из домино он сделал ступени, а из его коробки террасу. Он набрал в саду веточек полыни-божьего дерева и воткнул их в катушки: вышли отличные горшки, точь-в-точь лавровые деревца в кадках. Медные полоскательницы сгодились под купола, а крышки от медных чайников и кофейников с дубового буфета в холле стали минаретами ослепительной красоты. Шахматные фигуры тоже пошли на минареты.

«Нужны ещё мощёные дорожки и фонтан», — подумал Филип. Дорожки вымостил перламутровыми фишками для карт, а фонтаном стала серебряная пепельница со стеклянным дном, из середины которой поднимался серебряный филигранный футляр для иголок; падающую воду он изобразил узкими полосками серебряной фольги от шоколада, который Хелен подарила ему на прощание. Пальмы получились легко, Хелен как-то показывала ему, как их делать, из веточек лиственницы, прикреплённых пластилином к стебелькам бузины. Пластилина среди игрушек Люси было в избытке. Впрочем, всего было в избытке.

И город рос, пока не занял весь стол. Неутомимый Филип принялся за второй город, на другом столе. Главным в нём стала большая водонапорная башня с фонтаном у подножия, и теперь он уже ни перед чем не останавливался. Он снял хрустальные подвески с больших люстр: вышли отличные фонтаны. Этот город получился ещё грандиознее первого. У него была высокая башня из корзины для бумаг и башня астролога из аппарата для увеличения фотографий.

Города вышли по-настоящему прекрасными. Жаль, я не могу описать их вам во всех подробностях: на это ушли бы страницы и страницы. Помимо всего перечисленного, там были башенки и башни, парадные лестницы, пагоды и павильоны, каналы, сверкающие, как настоящая вода, благодаря полоскам серебряной фольги, и озеро с лодкой на нём. В свои постройки Филип пустил всё подходящее из кукольного дома: деревянную посуду и еду, оловянные чашки и кубки. Населил город фигурками домино и шашек. Красивые шахматные фигуры пошли на минареты. Он построил крепости и расставил в них гарнизоны из оловянных солдатиков.

Он трудился усердно и с выдумкой, и чем прекраснее и интереснее становились его города, тем сильнее он их любил. Теперь он был счастлив. Для несчастья просто не оставалось времени.

— Оставлю всё как есть, до приезда Хелен. Как же она это полюбит! — сказал он вслух.

Оба города соединял мост, обыкновенная линейка-метр, которую он нашёл в швейной комнате прислуги и взял без всяких помех, потому что к тому времени вся прислуга была ему друзьями. Сьюзен была первой, вот и всё.

Он только что уложил свой мост на место, поставил мистера и миссис Ной на главную площадь изображать жителей и стоял, любуясь плодами своих трудов, как вдруг чьи-то жёсткие руки легли ему на плечи, и он вздрогнул и вскрикнул.

Это была нянька. Она вернулась на день раньше, чем её ждали. Оказалось, что брат её привёз с собой жену, и они с нянькой не поладили, так что настроение у неё было прескверное. Она схватила Филипа за плечи и встряхнула, чего с ним никогда прежде не случалось.

— Ах ты гадкий, скверный мальчишка! — сказала она, продолжая трясти его.

— Но я же ничего не сломал, я всё поставлю на место, — сказал он, дрожа и сильно побледнев.

— Больше ты ко всему этому не притронешься, — сказала нянька. — Уж я прослежу. Завтра утром я сама всё уберу. Взял чужое без спросу!

— Но вы сами сказали, что я могу брать всё, что захочу, — возразил Филип. — Так что если это плохо, то виноваты вы.

— Врунишка! — крикнула нянька и ударила его по костяшкам пальцев. Прежде Филипа никто никогда не бил. Он побледнел ещё сильнее, но не заплакал, хотя руки болели порядком: нянька схватила для удара ту самую линейку, а она была жёсткая и с острыми гранями.

— Это вы трусиха, — сказал Филип, — и это вы врунья, а не я.

— Придержи язык, — сказала нянька и потащила его в постель.

— Ужина не получишь, вот так! — сказала она сердито, укладывая его.

— Не очень-то и хотелось, — сказал Филип, — и вообще я должен вас простить до захода солнца.

— Ещё чего, прощать! — фыркнула она и вылетела вон.

— Когда вам станет стыдно, вы поймёте, что я вас уже простил, — крикнул ей вслед Филип, чем, разумеется, разозлил её ещё больше.

Плакал ли Филип, оставшись один, не наше дело. Сьюзен, которая наблюдала за встряской и побоями, не смея вмешаться, позже прокралась к нему с молоком и бисквитами. Она нашла его уже спящим и говорила потом, что ресницы у него были мокрые.

Когда он проснулся, ему сперва показалось, что уже утро: так светло было в комнате. Но потом он понял, что это не жёлтый солнечный свет, а белое сияние луны создаёт эту яркость.

Сперва он не мог понять, отчего ему так тоскливо, а потом вспомнил, что Хелен уехала и как отвратительно вела себя нянька. И что теперь она разрушит его город, а Хелен так его и не увидит. И он никогда не сможет построить такой же красивый снова. К утру всё исчезнет, и он даже не вспомнит толком, как это было построено.

Лунный свет был очень ярким.

— Интересно, как мой город выглядит при луне? — сказал он.

И тут же, в один миг, он решил спуститься и посмотреть своими глазами.

Он накинул халат, тихонько открыл дверь, прокрался по коридору и вниз по широкой лестнице, потом через галерею в гостиную. Там было совсем темно, но он на ощупь добрался до окна, откинул ставень, и вот он, его город, залитый лунным светом, точно таким, каким он его себе представлял.

Он с восторгом смотрел на него, потом повернулся, чтобы прикрыть дверь. И тут ощутил лёгкое головокружение и на секунду замер, прижав руку ко лбу. Он снова повернулся к своему городу, и когда подошёл совсем близко, издал негромкий сдавленный крик, испугавшись, что кто-нибудь услышит и придёт, и отправит его обратно в постель. Он стоял, растерянно озираясь, всё ещё немного кружилась голова. Потому что город, в короткой вспышке света, за которой последовала тьма, исчез. Исчезла и гостиная. Исчез и стул, стоявший у стола. Вдалеке он видел очертания огромных гор, поднимающихся к небу, и лунный свет освещал их вершины. А сам он оказался посреди огромной плоской равнины. Под ногами была мягкая высокая трава, но не было ни деревьев, ни домов, ни изгородей, ни заборов, ничего, что нарушало бы это травяное безбрежье. Кое-где было темнее, чем в других местах, вот и всё. Это напомнило ему бескрайние прерии из книг о приключениях, которые он читал.

— Наверное, я сплю, — сказал Филип, — хотя не понимаю, как я мог заснуть прямо поворачивая дверную ручку. Но всё-таки...

Он замер в ожидании, что что-нибудь произойдёт. Во сне всегда что-нибудь происходит, хотя бы то, что сон заканчивается. Но ничего не происходило, Филип просто стоял и чувствовал тёплую мягкую траву у щиколоток.

Потом, когда глаза привыкли к темноте равнины, он разглядел вдалеке очень крутой мост, ведущий на тёмную высоту, чью вершину белила луна. Он пошёл к нему и, приблизившись, увидел, что это скорее не мост, а что-то вроде лестницы, поднимающейся на головокружительную высоту. Казалось, она упирается в скалу, вздымающуюся высоко в тёмном небе, а внутри скалы будто была выдолблена одна огромная тёмная пещера.

За ней виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома.

И вот он уже стоял у подножия лестницы. Ступенек у неё не было, только узкие выступы для рук и ног. Филип вспомнил Джека и бобовый стебель и с надеждой посмотрел наверх, но лестница была очень, очень длинной. С другой стороны, это было единственное, что вело хоть куда-то, а стоять одному на травяной равнине, где он, казалось, провёл уже очень много времени, ему порядком надоело. Так что он взялся руками и ногами за лестницу и начал подниматься. Подъём был долгим. Триста восемь ступеней, он их сосчитал. И ступеньки шли только по одной стороне лестницы, так что приходилось быть предельно осторожным. Он поднимался и поднимался, всё выше и выше, пока ноги не заболели, а руки не начали отваливаться от усталости. Он не мог смотреть далеко вперёд и не решался смотреть вниз вовсе. Оставалось только карабкаться и карабкаться, и наконец он увидел землю, на которую опиралась лестница, террасу, высеченную ровными линиями, будто прямо из цельной скалы. Сперва над краем показалась его голова, потом руки, потом ноги. Он спрыгнул с лестницы в сторону и бросился ничком на землю, холодную и гладкую, как мрамор. Так он и лежал, глубоко дыша от усталости и облегчения.

Кругом стояла глубокая тишина, и вскоре он поднялся и огляделся. Рядом была арка с толстыми колоннами, он подошёл к ней и осторожно заглянул внутрь. Похоже, это были огромные ворота, ведущие на открытое пространство, а за ними виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома. Но всё было пустынно: лунный свет и он сам были здесь единственными хозяевами этого места, каким бы оно ни было.

— Наверное, все спят, — сказал Филип и остался стоять, слегка дрожа, но очень любопытный и заинтересованный, в чёрной тени странной арки.