Глава

Эдит Нэсбит

ВОЛШЕБНЫЙ ГОРОД

Роман

Перевод с английского

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Дорогой читатель!

Перед тобой книга, которую я переводила с особым трепетом. «Волшебный город» Эдит Нэсбит — это одно из тех произведений, где детская фантазия перестаёт быть просто игрой и становится настоящей реальностью, куда можно войти, как в открытую дверь.

Эдит Нэсбит писала на рубеже XIX и XX веков, но её сказки не стареют. В них нет назидательности, зато есть живой юмор, искренняя любовь к детям и удивительное умение соединять обыденность с чудом. Наверное, потому она до сих пор остаётся одной из самых любимых английских детских писательниц во всём мире.

«Волшебный город» — это история о Филипе, который тяжело переживает отъезд любимой сестры. Оставленный в чужом доме, он находит утешение в строительстве игрушечного города из того, что попадётся под руку: кубиков, книг, подсвечников, шахматных фигур, костяшек домино. А ночью, при лунном свете, этот город оживает. И Филип, а вслед за ним и его нелюбимая сводная сестра Люси, оказываются внутри собственного творения.

Дальше начинаются настоящие приключения — с судами, драконами, львами, коварными врагами и загадочными жителями, среди которых встречаются те самые Ной с женой, ожившие фигурки из игрушечного ковчега. Каждый шаг в этом мире — испытание, но каждое испытание делает героев сильнее и мудрее.

Переводя эту книгу, я старалась сохранить живой, ироничный голос автора, её умение подшучивать над героями и над читателем, но при этом не потерять ту искреннюю теплоту, которая делает её книги такими родными. Местами я сталкивалась с непростыми языковыми загадками — игра слов, старые реалии, специфический английский юмор, — но надеюсь, что мне удалось передать дух оригинала.

Эта книга — не просто сказка. Это разговор о том, что воображение способно создать целый мир, о том, что настоящая магия начинается там, где мы готовы меняться, и о том, что даже самые непохожие люди могут стать верными друзьями. А ещё это напоминание: даже когда кажется, что всё потеряно, всегда есть шанс совершить подвиг — пусть не грандиозный, но самый важный для тебя.

Я желаю тебе, чтобы «Волшебный город» стал для тебя таким же живым и близким, каким стал для меня. Открой его страницы и позволь себе поверить в чудо. Оно рядом. Просто нужно уметь его заметить.

Наталия Голд

ГЛАВА I

НАЧАЛО

Филип Холдейн и его сестра жили в маленьком доме под красной крышей, в маленьком городке, где у всех дома были под красными крышами. У них был маленький сад, маленький балкон, маленькая конюшня с маленьким пони и маленькая тележка, в которую пони запрягали. В маленькой эркерной нише висела в клетке маленькая канарейка, а опрятная горничная следила, чтобы всё в доме блестело, как новая булавка.

У Филипа никого не было, кроме сестры, а у сестры никого, кроме Филипа. Родители их умерли, и Хелен, которая была старше брата на двадцать лет и приходилась ему на самом деле сводной сестрой, заменяла ему мать — единственную, какую он знал. Он никогда не завидовал другим мальчишкам, у которых были матери, потому что Хелен была добрая, умная и родная. Она отдавала ему почти всё своё время: учила его урокам, играла с ним, придумывала невероятные игры и приключения. Каждое утро, просыпаясь, Филип знал, что впереди новый день, полный радости и интересных событий. Так шло, пока Филипу не исполнилось десять, и у него не было ни тени сомнения, что так будет всегда.

Перемены начались в тот день, когда они с Хелен ездили на пикник в лес, где был водопад, и возвращались домой за старым толстым пони, таким смирным, что Филипу разрешали править самому. Они как раз проезжали последний поворот перед домом, и Хелен сказала:

— Завтра прополем астры и будем пить чай в саду.

— Здорово, — сказал Филип. Они завернули за угол, и показалась их белая садовая калитка. Из неё выходил какой-то мужчина, не из тех знакомых, которых они оба знали. Он обернулся и пошёл им навстречу. Хелен взялась за вожжи (то, что она сама всегда учила Филипа никогда не делать), и пони остановился. Мужчина, которого Филип про себя окрестил «долговязым и твидовым», подошёл прямо перед носом пони и встал у колеса, с той стороны, где сидела Хелен. Она пожала ему руку и сказала «здравствуйте» вполне обычным тоном. А потом они стали шептаться. Шептаться! И Филип знал, что шептаться неприлично, потому что Хелен сама говорила ему это не раз. Он расслышал два-три слова: «наконец-то», «уже позади» и «сегодня вечером, значит».

Потом Хелен сказала: «Это мой брат Филип», и мужчина пожал ему руку через Хелен, что тоже было неприлично, Филип это знал, и сказал: «Надеюсь, мы станем лучшими друзьями». Филип ответил «здравствуйте», потому что так полагается. Но про себя добавил: «А я с тобой дружить не хочу».

Потом мужчина снял шляпу и ушёл, а Филип с сестрой отправились домой. Хелен была какая-то другая, и его уложили спать чуть раньше обычного. Заснуть он долго не мог: услышал звонок в парадную дверь, а потом мужской голос и голос Хелен, звучавшие один за другим в маленькой гостиной под его спальней. В конце концов он уснул, а когда проснулся утром, шёл дождь, и небо было серым и хмурым. Он потерял запонку от воротничка, порвал чулок, натягивая его, прищемил палец дверью и уронил кружку для полоскания зубов, с водой, кстати говоря; кружка разбилась, а вода залилась в ботинки. Бывают такие утра, когда всё идёт наперекосяк. Это было одно из них.

Потом он спустился к завтраку, который в тот день был не таким вкусным, как обычно. Он, конечно, опоздал. Жир на беконе успел покрыться серой плёнкой, пока его ждали, — так сказала Хелен тем самым весёлым голосом, каким всегда говорила самые неприятные вещи. Но Филип не улыбнулся. Утро было совсем не такое, чтобы улыбаться, а серый дождь бил в окно.

После завтрака Хелен сказала:

— Чай в саду откладывается на неопределённый срок, и для уроков сегодня слишком сыро.

Это была одна из её милых придумок: дождливые дни не стоит портить ещё и уроками.

— Чем займёмся? — спросила она. — Может, поговорим про остров? Нарисую ещё одну карту, отмечу все сады, фонтаны и качели?

Остров был их любимой игрой. Он находился где-то в тёплых морях, среди пальм и разноцветного песка, их собственный остров, украшенный их же фантазией всем, что им нравилось. Филипу никогда не надоедало о нём говорить. Бывали минуты, когда он почти верил, что остров существует на самом деле. Он был там королём, а Хелен королевой, и больше никого туда не пускали. Только они двое.

Но в это утро даже мысль об острове не радовала. Филип поплёлся к окну и уныло смотрел на мокрый газон, на капающие ветки лабурнума и на ряд толстых, тяжёлых капель, повисших на железной калитке.

— Что с тобой, Пиппин? — спросила Хелен. — Только не говори, что у тебя корь, или страшная скарлатина, или противный коклюш.

Она подошла и приложила ладонь к его лбу.

— Да ты весь горячий, мальчик мой. Скажи сестре, в чём дело?

— Это ты мне скажи, — медленно проговорил Филип.

— Что сказать, Пип?

— Ты думаешь, что должна нести это одна, как в книжках, и быть благородной, и всё такое. Но ты должна мне сказать. Ты обещала, что у тебя никогда не будет от меня секретов. Ты сама знаешь, что обещала.

Хелен обняла его и ничего не ответила. А из её молчания Пип сделал самые отчаянные и мрачные выводы. Молчание тянулось. Дождь булькал в водосточной трубе и капал на плющ. Канарейка в зелёной клетке у окна склонила голову набок, выбросила шелуху от зёрнышка прямо Филипу в лицо и вызывающе зачирикала. А сестра всё молчала.

— Не надо, — вдруг сказал Филип, — не смягчай. Скажи прямо.

— Что сказать? — повторила она.

— Что случилось? — спросил он. — Я же знаю, как это бывает с несчастьями, о которых заранее не предупреждают. Сперва кто-то приезжает, а потом уже сообщают семье.

— Что «это»? — спросила она.

— Несчастье, — выдохнул Филип. — Ой, Хелен, я же не маленький. Скажи мне! Мы разорились, потому что банк лопнул? Или домовладелец пришлёт судебных приставов забирать нашу мебель? Или нас обвинят в подлоге, или в том, что мы грабители?

Все книжки, какие Филип когда-либо читал, разом всплыли у него в голове и подсказали эти мрачные догадки. Хелен рассмеялась и тут же почувствовала, как брат напряжённо отстранился от неё.

— Нет-нет, мой Пиппин, милый, — поспешила сказать она. — Ничего такого ужасного не случилось.

— Тогда что же? — спросил он, и в нём росло нетерпение, будто внутри грыз волк.

— Я не хотела говорить тебе вот так, второпях, — с тревогой сказала она. — Но не переживай, мальчик мой. Это то, что делает меня очень счастливой. Надеюсь, тебя тоже сделает.

Он развернулся в кольце её руки и посмотрел на неё с внезапным восторгом.

— Хелен, милая, я знаю! Кто-то оставил тебе сто тысяч фунтов в год, кто-то, кому ты когда-то придержала дверь вагона, и теперь у меня будет свой собственный пони, чтобы кататься. Да?

— Да, — медленно сказала Хелен, — пони у тебя будет. Но мне никто ничего не оставил. Слушай, мой Пиппин, — быстро добавила она, — больше ни о чём не спрашивай. Я сама расскажу. Когда я была совсем маленькой, как ты сейчас, у меня был близкий друг, с которым мы играли целыми днями, а когда выросли, остались друзьями. Он жил совсем рядом с нами. Потом он женился на другой. Потом та, другая, умерла. И теперь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. У него куча лошадей, красивый дом и парк, — добавила она.

— А я где буду? — спросил он.

— Со мной, конечно, где бы я ни была.

— Но нас двоих уже не будет, — сказал Филип, — а ты говорила, что так будет всегда, навсегда.

— Но я тогда не знала, Пип, милый. Он ведь так долго меня ждал...

«А я разве тебя не жду?» — подумал Пип про себя.

— И у него есть дочка, тебе будет с ней так весело играть, — продолжала она. — Её зовут Люси, она младше тебя на год. Вы подружитесь крепко-накрепко. У вас обоих будут свои пони, и...

— Ненавижу её, — крикнул Филип очень громко, — и его ненавижу, и их дурацких пони ненавижу. И тебя ненавижу!

С этими страшными словами он вырвался из её рук и выбежал вон, хлопнув дверью нарочно.

Она нашла его потом в чулане для обуви, среди гетр, галош, крикетных стоек и старых ракеток, и они целовались, плакали и обнимали друг друга, и он сказал, что жалеет о своём поведении. Но в глубине души жалел он только о том, что расстроил Хелен. Того человека он по-прежнему ненавидел, а Люси ненавидел больше всех на свете.

Ему приходилось быть вежливым с тем человеком. Сестра была очень к нему привязана, и это заставляло Филипа ненавидеть его ещё сильнее, но одновременно заставляло скрывать эту ненависть. К тому же он чувствовал, что ненавидеть того человека не совсем честно по отношению к сестре, которую он любил. Но ничто подобное не мешало его отвращению к Люси. Хелен рассказала, что у Люси светлые волосы, заплетённые в две косички, и он представлял её толстой, коротконогой девчонкой, точь-в-точь как та девочка из сказки про «Сахарный хлеб» в старой книжке со «Стёпкой-Растрёпкой», которая когда-то принадлежала маленькой Хелен.

Хелен была вполне счастлива. Она делила свою любовь между мальчиком, которого любила, и мужчиной, за которого выходила замуж, и верила, что оба они так же счастливы, как она сама. Мужчина, которого звали Питер Грэм, был вполне доволен; мальчик, то есть Филип, развлекался, потому что она об этом заботилась, но под этим весельем ему было тоскливо.

День свадьбы настал и прошёл. В жаркий послеполуденный час Филип поехал незнакомыми поездами, в незнакомом вагоне, в незнакомый дом, где его встретили незнакомая нянька и Люси.

— Ты ведь не будешь против пожить в чудесном доме Питера без меня, правда, милый? — спрашивала перед этим Хелен. — Все будут к тебе добры, и у тебя будет Люси, чтобы играть.

И Филип сказал, что не против. А что ещё он мог сказать, не капризничая и снова не доводя Хелен до слёз?

Люси оказалась совсем не похожа на девочку из «Сахарного хлеба». Волосы у неё правда были светлые, заплетённые в две косы, но длинные и прямые; сама она была худая, длинноногая, с веснушчатым лицом и весёлыми, живыми глазами.

— Как я рада, что ты приехал, — сказала она, встретив его на крыльце самого красивого дома, какой он когда-либо видел. — Теперь мы сможем играть во всё, во что нельзя играть в одиночку. Я единственный ребёнок в семье, — добавила она с какой-то печальной гордостью. Потом рассмеялась. — «Единственный» рифмуется с «одинокий», правда?

— Не знаю, — сказал Филип с нарочитой неправдой, потому что прекрасно знал.

Больше он ничего не сказал.

Люси пробовала завести разговор ещё пару раз, но Филип возражал на всё, что бы она ни сказала.

— По-моему, он очень-очень глупый, — пожаловалась она своей няньке, чрезвычайно вышколенной особе, которая с ней твёрдо согласилась. А когда на следующий день приехала её тётя, Люси сказала, что новый мальчик глупый и неприятный вдобавок, и Филип своим поведением так убедительно это подтвердил, что тётя, молодая и любящая, тут же велела собрать вещи Люси и увезла её погостить на несколько дней.

Так Филип остался в доме один на один с нянькой. Больше в доме никого не было, кроме прислуги. И вот тогда Филип начал по-настоящему узнавать, что такое одиночество. Письма и открытки, которые сестра присылала каждый день из разных городков на континенте, где они с мужем проводили медовый месяц, ничуть его не утешали. Наоборот, только злили, напоминая о тех временах, когда она была вся его, была слишком близко, чтобы присылать открытки и письма.

Чрезвычайно вышколенная нянька, ходившая в серой форме, белом чепце и переднике, не одобряла Филипа всем своим дисциплинированным существом. «Вредный поросёнок», — называла она его про себя.

Экономке она сказала:

— Он на редкость трудный и неприятный ребёнок. Полагаю, воспитанием его совсем не занимались. Ему нужна твёрдая рука.

Впрочем, твёрдой руки она к нему не применяла. Она обращалась с ним с равнодушием, которое раздражало сильнее любой строгости. У него была полная, но пустая и безрадостная свобода. Огромный дом был весь в его распоряжении, ходи из комнаты в комнату. Но трогать ничего не разрешалось. Сад тоже был в его распоряжении, гуляй сколько хочешь, но рвать цветы или фрукты запрещалось. Уроков у него, правда, не было, зато не было и игр. В доме имелась детская, но его туда не запирали и даже не поощряли туда ходить. Его отправляли гулять одного, потому что парк был большой и безопасный. А детская была той единственной комнатой во всём огромном доме, что притягивала его сильнее всего, потому что была полна самых чудесных игрушек. Конь-качалка размером с настоящего пони, кукольный дом, лучший из всех, какие вы только видели, коробки с чайной посудой, коробки с кубиками, деревянными и терракотовыми, карты-пазлы, домино, шахматы, шашки — любая игра или игрушка, о какой вы только могли мечтать.

И Пипу не разрешалось трогать ничего из этого.

— Пожалуйста, ничего не трогайте, — говорила нянька с той ледяной вежливостью, которая идёт в комплекте с форменным платьем. — Игрушки принадлежат мисс Люси. Нет, я не могу взять на себя ответственность и разрешить вам играть с ними. Нет, я не стану беспокоить мисс Люси письмом с вопросом, можно ли вам их брать. Нет, я не могу дать вам адрес мисс Люси.