ГРЭНДСАЙР ТРИПЛС

«Грэндсайр Триплс» (Grandsire Triples) – название сложной последовательности колокольного звона в английской традиции, исполнение которой может занимать несколько часов. (Прим. пер.)

Можно сказать, я была Уильяму обещана почти семь лет как. То есть, когда ему стукнуло почти четырнадцать, и он должен был уехать к дяде в Сомерсет учиться фермерскому делу, он поцеловал меня, дал половинку сломанного шестипенсовика и сказал:

– Кейт, я никогда не буду думать ни о какой другой девушке, кроме тебя, и ты никогда не должна думать ни о каком другом парне, кроме меня.

И Господь, в Своей доброте, знает, что я и не думала.

Отец с матерью посмеивались, называли это детскими глупостями; но в целом были не против, потому что Уильям был парень видный и должен был стать состоятельным, когда его добрый отец умрет, чего я, уж поверьте, никогда не желала и о чем не молилась. Вся беда пришла оттого, что он поехал в Сомерсет учиться фермерскому делу, потому как дядя его был католиком, и он научил Уильяма куда большему, чем тот собирался узнать, так что вскоре Уильяму ничего не оставалось, как самому обратиться в католичество. А мне, благослови вас Господь, было все равно. Я никогда не понимала, из-за чего такой шум между этими двумя лагерями. Господи, помилуй! Мы все христиане, я надеюсь. Но отец с матерью ужасно расстроились, когда пришло письмо, в котором говорилось, что Уильяма «приняли» (словно он посылка, доставленная извозчиком). Отец говорит:

– Что ж, Кейт, меньше слов – меньше бед. Но я скорее предпочел бы видеть тебя лежащей на лучшей кровати наверху, чем замужем за Уильямом, сыном Вавилонской блудницы.

В своей глупой невинности я не могла понять, что он имел в виду, потому что мать Уильяма была приличной женщиной, которая по будням носила ситцевое платье в сиреневый цветочек, а по воскресеньям простое черное, хотя и была женой зажиточного фермера и могла бы наряжаться, как фазан.

Это было за чаем, я плакала прямо на свой хлеб с маслом, а матушка для компании немного шмыгала носом за чайным подносом, а отец ка-ак стукнет кулаком по столу, так что чашки зазвенели, и говорит:

– Ты должна его бросить, дочка. Напиши и скажи ему, а я отнесу письмо, когда пойду сегодня вечером в церковь на репетицию. Я был тебе хорошим отцом, и ты должна быть мне хорошей дочерью; и если ты выйдешь за него замуж, за такого, какой он есть, я никогда больше не заговорю с тобой ни на этом свете, ни на том.

– На том у тебя не будет шанса, боюсь, Джеймс, – мягко сказала матушка, – потому что ее бедная душа после такого не сможет надеяться попасть в рай.

– Надеюсь, что и нет, – сказал отец, и с этими словами встал и вышел, оставив в кружке половину недопитого чая.

Что ж, я написала то письмо, и сказала Уильяму, что мы с ним никогда не сможем быть никем, кроме как друзьями, и что он должен думать обо мне, как о сестре, – так велел мне сказать отец. Но надеюсь, не будет большим грехом, что я вставила и кое-что от себя, и вот что я написала после того, как сказала ему про друга и сестру:

«Но, дорогой Уильям, – написала я, – я никогда не буду любить никого, кроме тебя, в этом можешь быть уверен, и я скорее останусь старой девой до конца своих дней, чем свяжусь с другим парнем; и я хотела бы увидеться с тобой один раз, если будет удобно, прежде чем мы расстанемся навсегда, чтобы сказать тебе все это, и сказать „прощай“ и „благослови тебя Бог“. Так что ты должен найти способ тихо сообщить мне, когда вернешься из Сомерсета, где учился фермерскому делу».

И да простится мне эта хитрость и, я бы сказала, дерзость! Я и вправду отдала отцу то самое письмо, чтобы он его отправил, и он, веря, что я лучше, чем была на самом деле, к стыду моему, отправил его, не сомневаясь, что я написала только то, что он велел.

Это было самое печальное лето в моей жизни. Розы ничего для меня не значили, и лаванда тоже, которую я всегда так любила; а что до малины, не думаю, что я бы огорчилась, если бы на кустах не было ни одной ягоды; и даже маленькие цыплята, я думала о них как о помехе, и – скрепя сердце говорю – целый выводок из-за этого съели крысы. Все, казалось, шло наперекосяк. Масло сбивалось вдвое дольше, чем когда-либо, на бобах завелась черная тля, а отец из-за погоды потерял половину сена. Если бы это я сделала что-то недоброе, отец бы сказал, что это кара небесная на меня. Но я, конечно, знала, что не стоит говорить такое собственному отцу, когда его сено лежит, гниет и дымится на десятиакоровом поле, и упрекать его в том, что его судят.

Что ж, урожай был собран. Ни то ни се. Видала я годы и получше, видала и похуже. И наступил октябрь. Однажды вечером я собиралась ложиться спать; по крайней мере, я еще не начала раздеваться, потому что сидела там с письмами Уильяма, которые он писал мне время от времени, пока был в Сомерсете, и я перечитывала их и думала об Уильяме, по-глупому, как это бывает у молодых девушек, и жалела, что это не я католичка, а он протестант, потому что тогда я могла бы уйти в монастырь, как злые люди в отцовских книжках. Я была в таком глупом состоянии, видите ли, что мне хотелось сделать что-нибудь для Уильяма, даже если это было бы всего лишь уходом в монастырь – чтобы меня, может быть, замуровали заживо. И тут я слышу какой-то шорох, шорох, шорох, и «Чтоб вас, мыши», – говорю я; но не обращаю внимания, а потом тихий стук, стук, словно птица клювом по оконному стеклу, и я пошла и открыла, думая, что это птица сбилась с пути и по-глупому, как они это делают, летит на свет. Я отдернула занавеску, открыла окно, и это был – Уильям!

– О, уходи, уходи, – говорю я, – отец услышит.

Он взобрался по груше, что росла по обе стороны стены, и…

– Прошу прощения, – говорит он, – моя милая, за то, что позволил себе такую вольность – прийти к твоему окну в такое время ночи, но другого способа, кажется, не было.

– О, уходи, дорогой Уильям, уходи же, – говорю я. Я каждую секунду ждала, что дверь откроется и отец просунет голову.

– Я не уйду, – сказал Уильям, – пока ты не скажешь мне, где мы встретимся, чтобы сказать «прощай» и «благослови тебя Бог», как ты написала в письме.

Хоть я и знала весь наш приход лучше, чем свою ладонь, поверите ли, я в тот момент никак не могла придумать, где бы мне встретиться с Уильямом, и стояла, как дура, вся дрожа. Ох, как я подскочила, когда услышала в саду снаружи звук, похожий на тяжелый шаг!

– О! Это отец обошел. О! Он убьет тебя, Уильям. О! Что же нам делать?

– Глупости! – сказал Уильям, схватил меня за плечо и легонько встряхнул. – Это всего лишь одна из этих груш, которую я сбил. Должно быть, они твердые, как железо, раз так падают.

Потом он поцеловал меня, и я сказала: «Тогда я встречу тебя завтра у Пасторской Рощицы в половине шестого, и уходи же. У меня сердце так колотится, что я едва слышу собственный голос».

– Бедная пташка! – говорит Уильям. Потом он снова поцеловал меня и ушел; и, учитывая, как тихо он пришел, так что даже я его не слышала, вы бы не поверили, какой шум он устроил, спускаясь по этой груше. Я каждую минуту думала, что кто-нибудь сейчас войдет посмотреть, что происходит.

Что ж, на следующий день я ходила по дому, испуганная, как кролик, и сердце мое колотилось так, что готово было выскочить, пытаясь не думать о том, что я пообещала сделать. За чаем отец говорит, глядя прямо перед собой:

– Уильям Бёрт вернулся домой, Кейт. Ты помнишь, что обещала мне не перемолвиться с ним ни словом, раз уж он там, где он есть, вне стада, среди псов и прочего.

И я не ответила, хоть и знала, что это нечестно; но я не давала ему слова. Отец воспитал меня строго, но с добротой, и я знала свой долг перед родителями, и собиралась его исполнить. Но я не могла не думать, что у меня есть и небольшой долг перед Уильямом, и я собиралась его исполнить, по крайней мере, в том, что касалось моего обещания встретиться с ним в тот день. Так что после чая я говорю, и я думаю, это почти единственная ложь, которую я когда-либо говорила:

– Матушка, – говорю я, – у меня так зуб разболелся, что я едва вижу, как нитку в иголку вдеть.

Тогда она говорит, как я и знала, что скажет, – добрая душа, каких свет не видывал: «Пойди, приляг немного, да накройся старой овчинной шубой, а я пока за штопку возьмусь».