– Не хочу я никакого обеда, – сказала я, – хочу пойти и утопиться, потому что все кончено, и мне больше не на что надеяться. Мой брат Гарри получит ферму, а я не получу ни пенни из тетушкиных денег. Почему они не могли наделать побольше этих уродливых старых чаш, пока были в деле?

– Пойдемте пообедаем, – снова сказал старый джентльмен, – и, возможно, я смогу вам помочь. У меня есть точно такая же чаша.

Так я и сделала. Мы пошли в какое-то заведение, где было много маленьких столиков и официанты в черных костюмах; мы славно пообедали, и мне действительно стало лучше, и когда дошло до сыра, я рассказала ему в точности, что произошло; а он подпер голову руками и думал, и думал, и наконец сказал:

– Как вы думаете, ваша тетушка продаст что-нибудь из своего фарфора?

– В этом я совершенно уверена, что не продаст, – сказала я, – так что не стоит и спрашивать.

– Ну, видите ли, ваша тетушка не встанет еще дня три-четыре. Дайте мне ваш адрес, и я напишу и сообщу, если что-нибудь придумаю.

С этими словами он оплатил счет, велел позвать кэб, усадил меня в него, заплатил извозчику, и я поехала домой.

В ту ночь я спала мало, а на следующий день всю проповедь думала, что бы мне такое сделать, потому что не могло быть, чтобы тетушка не разоблачила меня в ближайшие два дня; а она никогда не была такой милой и доброй, и даже дошла до того, что сказала:

– Кому бы ни достались мои деньги, Джейн, тот будет обязан не расставаться ни с моим фарфором, ни со старыми стульями и шкафами. Не забывай, дитя мое. Все записано черным по белому, и если тот, кому оставлены мои деньги, продаст эти старые вещи, то и деньги мои уйдут вместе с ними.

В понедельник утром письма не было, и я, по локоть в мыльной пене, стирала для тетушки ее бельишко, как вдруг услышала шаги по кирпичной дорожке, и вот он – тот самый старый джентльмен, идет мимо бочки с дождевой водой к задней двери.

– Ну что? – говорит. – Что-нибудь новенькое?

– Ради всего святого, – шепчу я, – убирайтесь отсюда. Она услышит, если я скажу вам больше двух слов. Если вы что-то придумали, что может помочь, идите к церковному крыльцу, а я подойду, как только прополощу это белье и развешу на веревке.

– Но, – шепчет он, – пустите меня в гостиную на пять минут, чтобы я мог осмотреться и увидеть, как выглядит остальная часть чаши.

Тут я вспомнила все истории, что слышала о коробейниках, и о замужней даме, застигнутой врасплох, и о прочих уловках, чтобы проникнуть в дом, когда никого нет. И я подумала:

– Что ж, если уж вам заходить, то и я должна пойти с вами. – И я отжала руки от мыльной пены, вытерла их о передник и вошла, а он за мной.

Никогда не видела, чтобы мужчина так себя вел. По-моему, он провел в той комнате несколько часов, ходя кругами, как белка в колесе, беря то одну безделушку, то другую, двумя пальцами и большим, так осторожно, словно это была тюлевая шляпка, только что принесенная из лавки, и ставя все на точное место, откуда взял.

Не раз я думала, что приютила сумасшедшего, не ведая того, когда видела, как он переворачивает чашки и тарелки и смотрит на их донышки вдвое дольше, чем на красивые части, которые должны быть на виду, и все время бормочет: «Уникально, черт возьми, совершенно уникально!» или «Бристоль, будь я грешником», а когда он подошел к большому синему блюду, что стоит в глубине бюро, я подумала, он вот-вот падет перед ним на колени и станет молиться.

– Вустер с квадратной маркой! – сказал он себе шепотом, говоря очень медленно, словно слова были приятны ему на вкус. – Вустер с квадратной маркой – восемнадцатидюймовое блюдо!

Мне стоило больших трудов выпроводить его из той гостиной, чем вытащить корову с клеверного поля, и каждую минуту я боялась, что тетушка его услышит, или услышит, как звякнет фарфор, или еще что-нибудь; но он, благослови его Господь, ни разу не звякнул, был тих, как мышь, а в осторожности походил на женщину со своим первенцем. Я не смела его ни о чем спросить, боясь, что он ответит слишком громко, и вскоре он ушел к церковному крыльцу и стал меня ждать.

У него с собой был сверток из коричневой бумаги, большой, и я подумала: «А что, если он принес свою чашу и хочет ее продать». Прополоскала я те вещички в синьке довольно быстро, уж поверьте. Часто жалею, что не могу найти служанку, которая бы работала так же проворно, как я в девичестве. Потом я сбегала наверх и спросила у тетушки, не отпустит ли она меня в лавку за саго, и, накинув соломенную шляпку, побежала, как была, к церковному крыльцу. Старый джентльмен чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Я слышала, что люди подпрыгивают от нетерпения, но никогда прежде не видела, чтобы кто-то это делал.

– А теперь слушайте, – сказал он, – я хочу… я должен… о, я не знаю, с чего начать, у меня столько всего нужно сказать. Я хочу увидеть вашу тетушку и попросить ее позволить мне купить ее фарфор.

– Можете не утруждаться, – сказала я, – потому что она никогда этого не сделает. Она оставила свой фарфор мне по завещанию.

Не то чтобы я была в этом совершенно уверена, но все же достаточно уверена, чтобы так сказать. Старый джентльмен положил свой сверток из коричневой бумаги на скамью в притворе так осторожно, словно это был больной ребенок, и сказал:

– Но ваша тетушка ничего вам не оставит, если узнает, что вы разбили чашу, не так ли?

– Нет, – сказала я, – не оставит, это правда, и можете ей рассказать, если хотите. – Ибо я прекрасно знала, что он этого не сделает.

– Что ж, – произнес он очень медленно, – если я одолжу вам свою чашу, вы сможете выдать ее за тетушкину, и она никогда не заметит разницы, потому что они похожи как две капли воды. Я, конечно, разницу замечу, но я ведь коллекционер. Если я одолжу вам чашу, вы пообещаете и поклянетесь письменно, и подпишетесь своим именем, что продадите мне весь этот фарфор, как только он перейдет в ваше владение? Боже милостивый, девица, это же сотни фунтов в вашем кармане.

Это был печальный для меня момент. Я могла бы взять чашу, пообещать и поклясться, а потом, когда фарфор достался бы мне, я могла бы сказать ему, что не имею права его продавать; но это выглядело бы нехорошо, если бы кто-нибудь об этом узнал. Так что я просто сказала напрямик:

– Единственное условие получения тетушкиных денег – я никогда не расстанусь с фарфором.

Он минуту молчал, глядя из притвора на зеленые деревья, колыхавшиеся на солнце над надгробиями, а потом сказал:

– Послушайте, вы кажетесь порядочной девушкой. Я – коллекционер. Я покупаю фарфор, храню его в витринах и любуюсь им, и это для меня важнее еды, питья, жены, ребенка, огня – вы понимаете? И я не могу вынести мысли о том, что этот фарфор будет потерян для мира в каком-то коттедже, вместо того чтобы быть в моей коллекции, так же как вы не можете вынести мысли о том, что ваша тетушка узнает о чаше и оставит деньги вашей кузине Саре.

Тут я, конечно, поняла, что он уже посплетничал в деревне.

– Ну? – сказала я, видя, что у него на уме что-то еще.

– Я старик, – продолжал он, – но это не должно быть помехой. Скорее наоборот, от меня будет меньше хлопот, чем от молодого мужа. Вы выйдете за меня замуж немедленно? И тогда, когда ваша тетушка умрет, фарфор станет моим, а вы будете хорошо обеспечены.

Никто, кроме сумасшедшего, не сделал бы такого предложения, но это не было причиной для меня отказываться. Я сделала вид, что немного подумала, но решение мое было принято.

– А чаша? – спросила я.

– Конечно, я одолжу вам свою чашу, а вы отдадите мне осколки старой. В экземпляре лорда Уорсли двадцать пять заклепок.

– Что ж, сэр, – сказала я, – кажется, это выход, который может устроить нас обоих. Так что, если вы поговорите с матушкой, и если ваши обстоятельства таковы, как вы их описываете, я приму ваше предложение и стану вашей доброй супругой.

А потом я вернулась к тетушке и сказала ей, что у Уилкинсов саго закончилось, но в среду привезут.

С чашей все обошлось. Она так и не заметила разницы. Я вышла замуж за старого джентльмена, по имени Фитч, на следующей неделе по специальному разрешению в церкви Святого Николая Коул-Эбби на Куин-Виктория-стрит, что совсем рядом с той прекрасной лавкой стекла и фарфора, где я пыталась найти замену чаше; а три месяца спустя моя тетушка умерла и оставила мне все. Сара вышла замуж совсем бедно. Та ангина обошлась ей дорого.

Мистер Фитч был очень состоятельным, и мне бы, пожалуй, понравилось жить в его доме, если бы не фарфор. Дом был им забит до отказа, и ни о чем другом он думать не мог. Никаких больше ужинов в гостях, никаких развлечений – ничего из того, на что девушка вроде меня имела право рассчитывать. И вот однажды я сказала ему прямо, что, по-моему, ему лучше бы бросить свое коллекционирование и продать тетушкины вещи, а на вырученные деньги мы бы купили славное местечко за городом.

– Но, дорогая моя, – сказал он, – ты не можешь продать фарфор своей тетушки. Она ясно указала это в своем завещании.

И он потер руки и усмехнулся, думая, что поймал меня.

– Нет, но вы можете, – сказала я, – фарфор теперь ваш. Я в законах кое-что смыслю, так что знаю точно; и вы можете его продать, и вы продадите.

Так он и сделал, было ли это по закону или нет, потому что мужчину можно заставить сделать что угодно, если только приложить к этому ум, не торопиться и стоять на своем. Это была знаменитая распродажа Фитча, и я заставила его положить вырученные деньги в банк; а когда он умер, я купила на них уютную маленькую ферму и вышла замуж за молодого человека, на которого давно положила глаз, еще до того, как услышала о мистере Фитче.

И мы живем очень безбедно, и в доме нет ни кусочка фарфора старше двадцати лет, так что что бы ни разбилось, легко можно заменить.

Что до его коллекции, которая, говорят, принесла бы мне тысячи фунтов, то тут, надо признать, он меня обставил, потому как по завещанию оставил ее Музею Южного Кенсингтона.