Завершение сцены

Моросил тихий дождь. В свете уличных фонарей качались и поблёскивали зонтики. Яркость витрин отражалась в грязном зеркале мокрых тротуаров. Жалкая ночь, унылая ночь, ночь, способная соблазнить несчастного дойти до мерцающей Набережной, а оттуда – к реке, едва ли более чистой или менее мокрой, чем сточные канавы лондонских улиц. И всё же вид этих самых улиц был подобен вину в жилах для человека, который ехал по ним в кэбе, заваленном саквояжами и дорожными сундуками с маркировкой пароходной компании «P. and O.». Он перегнулся через низкую дверцу кэба и жадно, страстно, с любовью вглядывался в каждую убогую деталь: в толпу на тротуаре, чья спешка была понятна ему, как беготня муравьёв, чей холмик потревожили лопатой; в сияние и тепло угловых пабов; в переменчивый танец блестящих мокрых зонтиков. Это была Англия, это был Лондон, это был дом – и сердце его подступило к горлу. Десять лет спустя – мечта сбылась, тоска утолена. Лондон – и этим всё сказано.

Его кэб, задержанный красной газетной повозкой, застряв в перепалке с ломовой повозкой, гружённой коричневыми бочками, остановился на Кэннон-стрит. Взгляд, впитывавший эту картину, выхватил знакомое лицо – на краю тротуара, выжидая возможности перебежать дорогу под самыми мордами лошадей, стоял человек, который десять лет назад был ему лишь шапочным знакомым. Теперь время и тоска по дому так поиграли с памятью, что лицо показалось ему лицом друга. Встретить друга – вот что и впрямь завершало сцену возвращения домой. Человек в кэбе распахнул дверцы и выскочил наружу. Он пересёк улицу прямо под торбой с овсом, висевшей на морде стоявшей у обочины ломовой лошади. Он крепко пожал руку другу, которого в последний раз видел лишь знакомым. Друг вспыхнул от этого рукопожатия. Любой прохожий, если бы заботы о зонтике и цилиндре оставили ему мгновение для наблюдения, непременно сказал бы: «Дамон и Пифий!» – и пошёл бы дальше, улыбаясь сочувственно друзьям, давно разлучённым и наконец воссоединившимся.

Маленькая сцена завершилась сердечным приглашением от самопровозглашённого Дамона с тротуара Пифию из кэба на небольшой танцевальный вечер, который должен был состояться в доме Дамона где-то в Сиденхеме. Пифий с энтузиазмом согласился, хотя в своём обычном состоянии он уже давно не был любителем танцев. Адрес был записан, руки снова стиснуты в пылкой сердечности, и Пифий вернулся в свой кэб. Тот доставил его в отель, откуда десять лет назад он уехал на вокзал Фенчерч-стрит. Меню ужина, словно стихи, звучало в его голове всю дорогу по мокрым, блестящим улицам. Поэтому он заказал без колебаний:

Суп из бычьих хвостов.

Варёная треска под устричным соусом.

Ростбиф с хреном.

Варёный картофель. Брюссельская капуста.

Пудинг «Кабинет»1^[1].

Стилтон2^[1]. Сельдерей.

Пудинг «Кабинет» посоветовал официант. Любое блюдо, называвшееся «пудинг», подошло бы не хуже. Он поспешно переоделся, и когда перед ним одновременно появились суп и винная карта, он заказал разливной биттер – пинту.

– И принесите в оловянной кружке, – сказал он.

Поездка в Сиденхем была, если возможно, ещё более счастливым сном, чем поездка от Фенчерч-стрит до Чаринг-Кросс. Было множество веских причин радоваться возвращению в Англию, радоваться тому, что позади осталась тяжёлая работа в Индии и что теперь он осядет здесь в качестве землевладельца. Но он не думал о чём-то конкретном. Вся душа и тело этого человека были наполнены и пронизаны тем восторгом, что бурлит в крови школьника в последний день учёбы.

Огни, полосатый навес, красная ковровая дорожка у дома в Сиденхеме восхищали и чаровали его. Парк-лейн не придал бы им большего изящества, а Белгрейв-сквер – более утончённого волшебства. Это была Англия, Англия, Англия!

Он вошёл. Дом был нарядно украшен огнями и цветами. Играла музыка. Лестница, устланная мягким ковром, казалась воздушной под его ногами. Он встретил хозяина, был представлен девушкам в голубом и девушкам в розовом, девушкам в атласе и девушкам в шёлковом муслине – и делал краткие пометки об их нарядах в своей бальной книжке. Затем его подвели к высокой темноволосой женщине в белом. Голос хозяина гудел у него в ушах, и он уловил лишь последние слова – «…старые друзья». А потом его оставили стоять, глядя прямо в глаза женщине, которая десять лет назад была светом его очей; женщине, которая его бросила, и тщетная тоска по которой и погнала его прочь из Англии.

– Могу я попросить ещё один? – это всё, что он смог вымолвить после поклона, дежурной просьбы и росчерков в двух бальных книжках.

– Да, – сказала она, и он записал ещё два танца.

Девушки в розовом, голубом, шёлке и атласе нашли его хорошим, но молчаливым танцором. На первых тактах восьмого вальса он предстал перед ней. Их шаги сливались, как песня и мелодия, как это было всегда. И прикосновение её руки к его руке пронзило его той же знакомой дрожью. Он и вправду вернулся домой.

Были веские причины, по которым ему следовало бы сослаться на головную боль, грипп или любую другую ложь и уехать до второго танца с ней. Но очарование ситуации было слишком велико. Всё складывалось так идеально. В самый первый вечер в Англии – встретить её! Он не ушёл, и на середине их второго танца он увлёк её в небольшую комнатку с мягкими шторами, мягкими подушками и мягким светом на изгибе лестницы.

Здесь они сидели молча, он обмахивал её веером и снова уверял себя, что она стала ещё прекраснее. Её волосы, которые он помнил короткими, пушистыми локонами, теперь лежали строгими волнами, но они всё так же были тёмными и блестящими, как свежий каштан из скорлупы. Её глаза были прежними, и руки тоже. Изменился только рот. Теперь, в покое, это был печальный рот, а ведь он знал его таким весёлым. И всё же он не мог не видеть, что печаль лишь добавляла ему красоты. Нижняя губа, возможно, была раньше слишком полной, слишком подвижной. Теперь она была поджата, но не сурово, а с выражением достойного самообладания. Он оставил девушку Грёза – а нашёл Мадонну Беллини. И всё же это были те губы, которые он целовал, те глаза, что…

Молчание стало неловким. Она нарушила его, чувствуя на себе его взгляд.

– Ну, – сказала она, – расскажите мне всё о себе.

– Рассказывать особо нечего. Мой кузен умер, и теперь я полноправный сквайр с поместьями и всем прочим. Со сказочным Востоком покончено, слава богу! А вы… расскажите о себе.

– Что я могу рассказать? – Она взяла у него веер и то складывала, то раскладывала его.

– Расскажите мне, – медленно повторил он слова, – расскажите правду! Всё кончено, теперь это не имеет значения. Но мне всегда было… ну… любопытно. Скажите, почему вы меня бросили!

Он поддался порыву, который лишь наполовину понимал, даже не попытавшись бороться. То, что он сказал, было правдой: ему было… ну… любопытно. Но уже давно ничто живое, кроме бессмертного тщеславия, не ощущало укола этого любопытства. Но сейчас, сидя рядом с этой прекрасной женщиной, которая так много для него значила, желание перекинуть мост через годы, снова вступить с ней в отношения, выходящие за рамки бальных условностей, разыграть с ней какую-нибудь сцену, сдержанную, но сдобренную прошлым с его тонкой пронзительностью, овладело им, как вооружённый до зубов силач. Оно держало его, но сквозь пелену, и он не видел его лица. Если бы увидел, то был бы глубоко шокирован.

– Скажите, – мягко произнёс он, – скажите мне теперь, наконец…

Она по-прежнему молчала.

– Скажите, – повторил он, – почему вы это сделали? Как вы так внезапно и твёрдо поняли, что мы не подходим друг другу – так ведь это звучало, не правда ли?

– Вы действительно хотите знать? Не очень-то это весело, правда, – ворошить остывшие угли?

– Да, я хочу знать. Я хотел этого каждый день с тех пор, – серьёзно сказал он.

– Как вы и сказали, это дела давно минувших дней. Но раньше вы не были глупы. Вы уверены, что настоящая причина никогда не приходила вам в голову?

– Никогда! В чём же она? Да, я знаю, начинается следующий вальс. Не уходите. Откажите ему, кто бы он ни был, останьтесь и расскажите мне. Думаю, я имею право просить вас об этом.

– Ох, права! – сказала она. – Но всё очень просто. Я бросила вас, как вы это называете, потому что поняла, что вы меня не любите.

– Я… не люблю вас?

– Именно.

– Но даже если так… если вы в это верили… но как вы могли? Даже так, почему было не сказать мне, не дать мне шанса? – его голос дрогнул.

Её голос был твёрд.

– Я как раз давала вам шанс и хотела убедиться, что вы им воспользуетесь. Если бы я просто сказала: «Вы меня не любите», вы бы ответили: «О, нет, люблю!» И мы бы остались там же, где и были.

– Значит, дело было не в том, что я вам надоел?

– О нет, – степенно произнесла она, – дело было не в этом!

– Тогда вы… вы что, действительно всё ещё любили меня, даже когда вернули кольцо, и не хотели меня видеть, и уехали в Германию, и не вскрывали моих писем, и всё прочее?

– О да! – она легко рассмеялась. – Я вас тогда ужасно любила. Странно теперь на это оглядываться, правда? Но я чуть не умерла от горя из-за вас.

– Так какого дьявола…

– Не ругайтесь, – перебила она, – никогда раньше не слышала от вас такого. Это индийский климат?

– Почему вы меня прогнали? – повторил он.

– Разве я вам не твержу об этом? – в её голосе послышалось нетерпение. – Я поняла, что вы не любите меня, а я… я всегда презирала людей, которые удерживают других, когда те хотят уйти. И я знала, что вы слишком благородны, великодушны, мягкосердечны – как бы это сказать? – чтобы уйти ради самого себя, поэтому я подумала, что ради вас заставлю вас поверить, будто вы уходите ради меня.

– Так вы мне солгали?

– Не совсем. Мы не подходили друг другу, раз уж вы меня не любили.

– Я вас не любил? – снова эхом отозвался он.

– И почему-то мне всегда хотелось совершить что-то по-настоящему благородное, а шанса всё не было. И я подумала, что если освобожу вас от девушки, которую вы не любите, и сама приму на себя вину, это будет довольно благородно. Так я и сделала.

– И сознание собственного благородства служило вам надёжной опорой? – Насмешка удалась на славу.

– Ну… недолго, – признала она. – Видите ли, через некоторое время я начала сомневаться, а было ли это на самом деле моим благородством. Мне стало казаться, что это роль, которую я выучила и сыграла в пьесе. Знаете, бывают такие сны, где вы как будто читаете книгу и одновременно играете в истории из этой книги? Вот и тогда было что-то похожее, и я довольно скоро устала от себя и своего благородства и пожалела, что просто не сказала вам всё, не выяснила отношения, не поговорила по душам, чтобы мы расстались друзьями. Сначала я именно так и думала поступить. Но тогда это было бы не благородно! А мне действительно хотелось быть благородной – так же, как некоторые хотят писать картины, или сочинять стихи, или взбираться на Альпы. Идёмте, верните меня в бальный зал. Здесь, в Прошлом, холодно.

Но как он мог позволить занавесу опуститься над сценой, которая была наполовину сыграна, и притом так хорошо?

– Ах, нет! Расскажите, – сказал он, положив свою руку на её, – почему вы решили, что я вас не люблю?

– Я знала. Вы помните, как пришли ко мне в последний раз? Мы поссорились – мы вечно ссорились, – но всегда мирились. В тот день мы помирились как обычно, но вы всё ещё были немного сердиты, когда уходили. А потом я разревелась, как дура. А потом вы вернулись и… вы помните…

– Продолжайте, – сказал он. Он перенёсся на десять лет назад, и сцена развивалась великолепно. – Продолжайте, вы должны продолжать.

– Вы вернулись и опустились передо мной на колени, – бодро сказала она. – Это было как в пьесе: вы обняли меня и сказали, что не можете уйти, оставив между нами хоть малейшее облачко. Вы назвали меня сокровищем своего сердца, я помню – фраза, которую вы никогда раньше не употребляли, – и наговорили мне столько приятных вещей! И наконец, когда вам нужно было уходить, вы поклялись, что мы больше никогда не поссоримся – и это сбылось, не так ли?

– Ах, но почему?

– Ну, когда вы выходили, я увидела, как вы подняли со стола свои перчатки, и я поняла…

– Что поняли?

– Ну, что вы вернулись за перчатками, а не за мной. Просто, увидев, что я плачу, вы пожалели меня и решили исполнить свой долг, чего бы это вам ни стоило. Не надо! В чём дело?

Он схватил её за запястья и сердито хмурился на неё.

– Господи боже! И это всё? Я вернулся за вами! Я и не думал о проклятых перчатках. Я их не помню. Если я и поднял их, то, должно быть, машинально, не заметив. И вы из-за этого разрушили мою жизнь?

Он был искренне зол; он снова был в прошлом, где имел право злиться на неё. Её глаза смягчились.

– Вы хотите сказать, что я была неправа, что во всём виновата я, что вы действительно меня любили?

– Любил вас? – грубо сказал он, отбрасывая её руки. – Конечно, я вас любил, я всегда буду вас любить. Я никогда не переставал вас любить. Это вы меня не любили. Во всём была ваша вина.

Он опёрся локтями о колени и подпёр подбородок руками. Он дышал учащённо. Сцена увлекла его в свой стремительный поток. Он закрыл глаза, пытаясь ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться, – за какой-нибудь канат, с помощью которого он мог бы снова выбраться на берег. Внезапно рука легла ему на шею, лицо прижалось к его лицу. Губы коснулись его руки, и её голос, невероятно смягчившийся и настроенный на лад увертюры их любви, произнёс:

– О, прости меня, дорогой, прости! Если ты всё ещё любишь меня – в это невозможно поверить, – но если да, ах, да! – прости меня, и мы сможем всё забыть! Дорогой, прости меня! Я так тебя люблю!

Он сидел совершенно неподвижно, совершенно безмолвно.

– Ты не можешь меня простить? – снова начала она. Он вдруг вскочил.

– Я женат, – сказал он. Он глубоко вздохнул и поспешно продолжил, стоя перед ней, но не глядя на неё: – Я не могу просить у вас прощения, я никогда не прощу себя.

– Это не имеет значения, – сказала она и рассмеялась. – Я… я не говорила всерьёз. Я видела, что вы пытаетесь разыграть старую комедию, и решила вам подыграть. Если бы я знала, что вы женаты… но это ведь были всего лишь ваши перчатки, а мы такие старые знакомые! Начинается следующий танец. Пожалуйста, идите, я не сомневаюсь, мой партнёр меня найдёт.

Он поклонился, бросил на неё один взгляд и ушёл. На полпути вниз по лестнице он обернулся и вернулся. Она всё так же сидела, как он её оставил. Сердитые глаза, которые она на него подняла, были полны слёз. Она выглядела так же, как десять лет назад, когда он вернулся к ней, и проклятые перчатки всё испортили. Он ненавидел себя. Зачем он играл с огнём и вызвал этого призрака, чтобы терзать её? Это был такой красивый огонь и такой прекрасный призрак. Но она была ранена – он её ранил. Теперь она будет винить себя за то, давнее прошлое; а что до нового прошлого, так недавно бывшего настоящим, о нём и думать было невыносимо.

Сцену нужно было как-то завершить. Он позволил ей уязвить свою гордость, своё самоуважение. Он должен был их исцелить. Лёгкое прикосновение было бы лучшим выходом.

– Послушайте, – сказал он, – я просто хотел сказать, что понял, что вы не говорили всерьёз. Как вы и сказали, между такими старыми друзьями это ничего не значит. И… и… – Он искал, чем бы ещё её утешить. В недобрый час, всё ещё чувствуя прикосновение её губ к своей руке, он сказал: – И насчёт перчаток. Не вините себя. Это была не ваша вина. Вы были совершенно правы. Я вернулся именно за перчатками.

Затем он оставил её, а на следующий день отправился в Шотландию, чтобы присоединиться к своей жене, к которой он, по привычке, был умеренно привязан. Он до сих пор хранит белую перчатку, которую она поцеловала, и поначалу корил себя всякий раз, когда смотрел на неё. Но теперь он лишь сентиментальничает над ней время от времени, если бывает не в духе. Он чувствует, что его глупое поведение на том балу в Сиденхеме было почти искуплено благородством, с которым он солгал, чтобы пощадить её, и лёгким, изящным штрихом, которым он завершил сцену.

Он, безусловно, её завершил. Несколькими короткими, простыми словами он добился трёх вещей. Он разрушил тот свой идеальный образ, который она лелеяла годами; он убил бледный росток надежды, который она так любила взращивать, – надежды на то, что, возможно, в том далёком прошлом виновата была она, а не он, кого она любила; он втоптал в грязь живую розу, которая цвела бы всю её жизнь, – веру в то, что он любил, любит её, – живую розу, которая обладала бы волшебной силой погасить огонь стыда, зажжённый тем непрошеным поцелуем, – огонь, который вечно терзает, подобно адскому пламени, – жжёт, но не испепеляет её самоуважение.

Он, без сомнения, завершил сцену.