Девушка с гитарой

Последние звуки истерзанного, злосчастного «Интермеццо» замерли, а следом за ними замер и грохот колёс той самой убийственной шарманки, что так весело исполнила эту мелодию, наряду с девятью другими из своего репертуара, к восхищению горничной в окне дома напротив и восторженному гулению двух младенцев по соседству.

Молодой человек вздохнул с глубоким облегчением и зажёг восковые свечи в массивных серебряных подсвечниках на своём письменном столе, ибо теперь спускались поздние летние сумерки, и эта шарманка, слава богу, исчерпала меру назначенных на сегодня мучений. С обеда их было пять, а днём – семь, и все до единой настойчиво вбивали свои тяжёлые мелодии ему в мозг, смешивая мысли, что ждали там, готовые выстроиться в стройную и твёрдую фалангу статьи на тему «Упадок критики».

Он набил трубку, придвинул к себе бумагу, обмакнул перо и написал заголовок на чистом листе. Тишина окутала его, успокаивая, словно присутствие любимого человека, а аромат боярышника из пригородных садов приятно проникал в комнату через открытые окна. В конце концов, это был «тихий район», как говорилось в объявлении, по крайней мере, по вечерам; а вечером человек способен на свои лучшие…

Трень-брень, трень-брень – донеслось вызывающее бренчание гитары прямо под окном. Он вскочил на ноги – это было уж слишком! Но прежде чем он успел отдёрнуть занавески и высказать всё незваной гостье, жужжание гитары было заглушено первыми словами песни:

Oh picerella del vieni al’ mare

Nella barchetta veletto di fiore

La biancha prora somiglia al’ altare

Tutte le stelle favellan d’ amor,

(О, малышка, иди к морю

В лодочке с вуалью из цветов

Белый нос [лодки] похож на алтарь

Все звезды говорят о любви)

и так далее. Исполнительница, очевидно, пела вполголоса, но эффект был очаровательным. Он стоял, положив руку на занавеску, и слушал – с удовольствием, которое его самого удивило. Песня закончилась аккордом, в котором все струны прозвучали на пределе своих возможностей. Затем наступила тишина, потом вздох и звук лёгких шагов по гравию. Он отдёрнул занавеску и высунулся из окна.

– Эй! – окликнул он фигурку, медленно двигавшуюся к воротам. Она быстро обернулась и сделала два шага назад. На ней был костюм контадины, очень нарядный, а её руки казались маленькими и белыми.

– Не споёте ли ещё? – спросил он.

Она помедлила, затем взяла пару аккордов и начала ещё одну из тех милых, мелодичных итальянских песен, полных звёзд, цветов и золотых сердец. И снова он слушал с тихим удовольствием.

«Хотелось бы услышать её голос в полную силу», – подумал он. Но теперь пора было дать бродяжке несколько медяков и, закрыв окно, оставить её идти к следующему палисаднику.

Никогда ещё ни один поступок не казался таким невозможным. Он наблюдал за ней, пока она пела последнюю песню, и успел заметить красоту овала её лица, благородную посадку головы и грацию рук и кистей.

– Вы не устали? – сказал он. – Не хотите ли присесть и отдохнуть? В саду, сбоку от дома, есть скамейка.

Она снова помедлила. Затем повернулась в указанном направлении и скрылась за кустами лавра.

Он был один в доме – его родные и слуги были за городом; женщина, которая приходила «прибирать у него», уже ушла на ночь. Он вошёл в столовую, тёмную от красного дерева и камчатной ткани, нашёл в буфете вино и пирог, положил их на поднос и вынес через садовую дверь в тот уголок, где, почти скрытая от глаз соседей ракитником и боярышником, певица с гитарой отдыхала на железной скамейке.

– Я принёс вам вина, – не хотите ли?

Снова это странное колебание, а затем девушка вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

– Послушайте, ну что вы, не надо… – сказал он. – О, господи! Это ужасно. Я почти не знаю итальянского, а она, видимо, не говорит по-английски. Вот, синьорина, ecco, prendi – вино – gatto… Нет, gatto – это кошка. Я думал по-французски. О, господи!

Контадина достала очень маленький носовой платок и вытирала им глаза. Она поднялась.

– Нет, не уходите, – с жаром сказал он. – Я вижу, вы совсем устали. Sai fatigueé non è vero? Io non parlate Italiano, sed vino habet, et cake ante vous partez. («Вы устали, не так ли? Я не говорю по-итальянски, но есть вино и пирожное перед вашим уходом»)

Она посмотрела на него и впервые заговорила.

– Так мне и надо, – сказала она на превосходном, хоть и непривычном английском. – Я не понимаю ни единого слова из того, что вы говорите! Могла бы и догадаться, что у меня ничего не выйдет, хотя именно так поступают девушки в книгах. У них бы всё получилось. Позвольте мне уйти, большое вам спасибо. Уверена, вы хотели как лучше. – И она снова заплакала.

– Послушайте, – сказал он, – всё это глупости. Вы просто устали, и что-то случилось. В чём дело? Выпейте, а потом расскажите. Может быть, я смогу вам помочь.

Она послушно выпила. Затем сказала:

– Я ничего не ела со вчерашнего вечера…

Он поспешно нарезал пирог и протянул ей. У него не было времени думать, но он осознавал, что это самое захватывающее приключение, какое когда-либо с ним случалось.

– Всё бесполезно, и всё это звучит так глупо.

– Ах, но расскажите же! – его голос был добрее, чем он намеревался. Её глаза снова наполнились слезами.

– Вы не представляете, как ужасно все со мной обращались. О, я никогда раньше не знала, какими дьяволами становятся люди, когда ты беден…

– Дело только в том, что вы бедны? Да это пустяки. Я тоже беден.

Она рассмеялась.

– Я не бедна, не по-настоящему.

– В чём же тогда дело? Вы поссорились с друзьями и… Ах, расскажите, и позвольте мне попытаться вам помочь.

– Вы добры, но… Ну, в общем, дело вот в чём. Месяц назад мой отец привёз меня в Англию из Штатов; он «сколотил состояние» на свинине, и мне всегда хотелось, чтобы он сделал это на чём-нибудь другом, даже консервированные фрукты были бы лучше, но это неважно… Мы здесь, конечно, никого не знали, и как только мы приехали, ему пришла телеграмма – по делам, – и ему пришлось снова уехать домой.

– Но он же не оставил вас без денег.

Её маленькая ножка нетерпеливо постукивала по гравию.

– Я к этому иду, – сказала она. – Конечно, нет. Он велел мне оставаться в отеле, что я и сделала, а потом однажды вечером, когда я была в театре, моя горничная – ужасная француженка, которую мы наняли в Париже, – упаковала все мои чемоданы, забрала все мои деньги, оплатила счёт и уехала. В отеле её отпустили – не могу понять, как люди могут быть такими глупыми. Но мне они остаться не позволили, и я отправила телеграмму папе, но ответа не было, и я не знаю, что с ним случилось. Я знаю, всё это звучит так, будто я выдумываю на ходу…

Она резко замолчала и посмотрела на него сквозь сумерки. Он молчал, но что бы она ни увидела в его лице, это её удовлетворило. Она снова сказала:

– Вы добры.

– Продолжайте, – сказал он, – расскажите мне всё.

– Ну, в общем, я сняла комнату; эта злая женщина оставила мне один уличный костюм, а сегодня меня выгнали, потому что деньги кончились. У меня было немного денег в кошельке, и это платье было заказано для маскарада – оно нарядное, правда? – и оно пришло уже после того, как эта негодяйка уехала, и гитара тоже, и я подумала, что смогу немного заработать. Я действительно умею петь, хоть вы, может, и не поверите. И я занимаюсь этим с пяти часов, а заработала всего один шиллинг и семь пенсов. И никто, кроме вас, даже не подумал о том, устала я или голодна, или ещё что-нибудь, а папа всегда так обо мне заботился. Я чувствую себя так, будто меня избили.

– Дайте-ка подумать, – сказал он. – О, как я рад, что вы случайно забрели сюда.

Он на мгновение задумался. Затем сказал:

– Я запру все двери и окна в доме, а потом дам вам свой ключ, и вы сможете войти и переночевать здесь, в доме никого нет. Я сяду на ночной поезд и завтра привезу свою мать. Тогда мы посмотрим, что можно сделать.

Единственным оправданием для этого безрассудного молодого человека может служить тот факт, что пока он кормил свою странную гостью пирогом и вином, она своей красотой питала первый огонь его первой любви. Любовь с первого взгляда – полная чепуха, мы это знаем, мы, кому уже за сорок, но в двадцать один год почему-то не осознаёшь, какая это чепуха.

– Но неужели у вас нет никого в Лондоне? – спросил он в качестве разумного постскриптума.

Было ещё не так темно, чтобы он не увидел, как её лицо залилось румянцем.

– Нет, – сказала она. – Папа не хотел бы, чтобы я испортила свои шансы познакомиться с нужными людьми из-за какой-нибудь глупости вроде этой. Нет никого, кому я могла бы дать знать. Видите ли, папа очень богат, и дома от меня ждут, что я… познакомлюсь с герцогами и тому подобными, и…

Она замолчала.

– Ожидается, что американские наследницы выходят замуж за английских герцогов, – сказал он, чувствуя отчётливую физическую боль в сердце.

– Это не я сказала, – с улыбкой произнесла девушка, – но так оно и есть. – И она вздохнула.

– Значит, вам суждено выйти замуж за герцога? – медленно проговорил молодой человек. – И всё же, – добавил он невпопад, – ключ вы получите.

– Вы добры, – сказала она в третий раз и протянула ему руку. Он не поцеловал её тогда, лишь взял в свою и почувствовал, какой она маленькой и холодной была. Затем она её отняла.

Он говорит, что разговаривал с ней всего полчаса, но соседи, от чьих глаз пригородные боярышники и ракитники бессильны скрыть малейшие наши поступки, утверждают, что он сидел с гитаристкой на железной скамейке далеко за полночь; более того, когда они расставались, он поцеловал ей руку, а она затем положила руки ему на плечи – «совершенно бесстыдно, знаете ли» – и легко поцеловала его в обе щеки. Известно, что он провёл ночь, бродя по нашим пригородным улочкам, и сел на поезд в 6:25 утра, чтобы отправиться туда, где гостили его родные.

Дама с гитарой, несомненно, провела ночь на вилле «Хилл-Вью», но когда его мать, очень сердитая и очень напуганная, приехала с ним около полудня, дом выглядел как обычно, и никого, кроме приходящей уборщицы, там не было.

– Авантюристка! Я же тебе говорила! – тут же заявила его мать, а молодой человек сел за свой рабочий стол и посмотрел на заголовок своей статьи «Упадок критики». Казалось, он написал это очень давно. И он сидел так, размышляя, пока его не вывел из задумчивости голос матери.

– Серебро, слава богу, на месте, – сказала она, – но твоя девушка с банджо взяла пару шёлковых чулок твоей сестры и те её новые туфли с серебряными пряжками, а оставила вот это.

Она протянула пару маленьких лакированных туфелек, очень поношенных и пыльных; с её руки свисала тонкая шёлковая паутинка чёрного чулка, побуревшего от пыли. Он ничего не ответил. Остаток дня она провела в поисках других пропаж, но всё было на своих местах, кроме крючка для пуговиц с серебряной ручкой, который, как призналась даже его сестра, пропал уже несколько месяцев назад.

И всё же его семья больше никогда не оставляла его одного вести хозяйство: они говорили, что ему нельзя доверять. И, возможно, они правы. Полдесятка пар вышитых шёлковых чулок и изящные французские туфли с серебряными пряжками, которые прибыли месяц спустя на имя мисс –, вилла «Хилл-Вью», лишь укрепили их недоверие. Это он, должно быть, их прислал, та девушка с тамбурином никогда не смогла бы себе такого позволить, да ведь это был чистый шёлк, и какого качества! Было ясно, что у его девушки с кастаньетами – его мать и сестра с удовольствием приписывали ей ежедневно какой-нибудь новый и неприятный инструмент – не могло быть ни вкуса, ни денег, ни честности до такой степени.

Что до молодого человека, то он сносил всё это очень кротко, только был рад, когда его эссе об упадке всего на свете привели его на должность в штат крупной ежедневной газеты и позволили снять комнаты в городе, потому что ему надоело жить с семьёй и постоянно слышать, что Она играла на ложках, на большом барабане и на концертине и что Она была дешёвой авантюристкой, укравшей туфли и чулки его сестры. Он предпочитает сидеть в своей тихой комнате в Темпле и вспоминать, что она играла на гитаре и сладко пела, что у неё был рот, как у уставшего ребёнка, что её глаза были как звёзды, и что она поцеловала его – в обе щеки, – а он поцеловал – лишь её руку, – как знает об этом скандализованный пригород.