Признаюсь, я была невнимательна, когда выбирала эту книгу для чтения, потому что не дочитала аннотацию. Я думала, что буду наслаждаться полемикой двух рассудительных людей, влюбленных в литературу, узнавать, каких западных и каких восточных авторов они считают настоящими гениями, возмущаться, сколь мало работ, из тех, что они упоминают, переведено на русский, а в итоге в середине книги меня ошарашили тем, что Акутагава совершил самоубийство, и вся литературность этой книжки как-то отошла на второй план.
Я начала прогонять в голове все слова Акутагавы, через которые он отстаивал свою позицию о том, что сюжет — это совсем не обязательная вещь, что главная ценность литературы в поэзии, в образах, в философии, в мыслях автора, а сюжет слишком увлекает читателя, не давая ему сосредоточиться на главном, и поняла, что уже не могу воспринимать его позицию в отрыве от того, что он сделал. Мне кажется, ему был не интересен сюжет не потому, что он верил в какую-то высшую форму литературы, а потому что ему уже была не интересна жизнь. Он не видел разницы между ссорой на страницах книги и ссорой за окном, за исключением того, что если за окном начнется перестрелка, пуля может прилететь в него. Ему становилось тем больше неинтересней следить за героями, чем больше интересного с ними происходило. Акутагава устал и перестал видеть смысл. Все чаще спрашивал у Танидзаки: «Ради чего я, собственно, надрываюсь? Что изменит эта законченная рукопись?» И правда в том, что она ничего не изменит. Он уже написал «Ворота Расёмон», и написать что-то столь же сильное запала у него не осталось. Это опустошающая мысль.
И читать после такой новости расшифровку стенографии разговора писателей, где они решают, что «вот в этом рассказе слишком мало жизни», а тут «Акутагава сделал не все, на что был способен, у него есть рассказы намного сильнее» было невыносимо. Это все звучало уже какой-то издевкой, каким-то топтанием на костях. И только благодарность Танидзаки за их последние дни вместе, за разговоры о литературе, за заботу и внимание к нему, заботу и внимание, которые он уже не может вернуть, тепло легли на душу и позволили закрыть книгу на светлой ноте. Да, Акутагава ушел раньше, чем мог бы, но он сказал все, что хотел, и тронул души тех, кого хотел тронуть. И хотя бы это не может не радовать.