Миссис Браун поднимает глаза, и в распахнувшуюся дверь входит Дороти. Миссис Браун ожидает, что она сейчас опять украдкой глянет в сторону прилавка, искоса, всегдашним беспокойным взглядом, и щеки у нее зардеются, но этим утром Дороти направляется прямиком за чаем «Липтон» и кладет себе в корзину одну упаковку. «Уже второй раз за полмесяца», – думает про себя миссис Браун. И наблюдает за Дороти, пока та задумчиво обходит лавку. Неужто волосы иначе уложила? Дороти, нахмурившись, обводит пальцем полку. Как вдруг замирает, и губы ее подергивает легкая улыбка. Подойдя к прилавку, она вынимает из корзины чай «Липтон» и пирог с патокой марки «Лионс», который миссис Браун в принципе нечасто удается раздобыть, да и стоит он немалых денег.

– Насколько слышала, в учительском домике затеяли ремонт?

Вопрос звучит чуть ли не обвинительно, хоть вид у Норы совершенно невинный.

Миссис Браун замечает, что лицо у Дороти слегка зарделось.

– Ох, да, все верно. Очень любезно с его стороны. Настоятеля, само собой, – торопливо добавляет она, а сама рукой обшаривает корзину. – Я… Кажется, забыла кошелек.

Повисает неловкая пауза.

– Не беспокойтесь, я запишу на ваш счет.

Миссис Браун нарочито игнорирует многозначительные взгляды Норы и Эйлсы.

– Иначе запросто вылетит из головы, – добавляет она, а про себя думает, что уж Дороти-то ничего не забывает, и смотрит, как она торопливо выбегает из лавки.

«Маме Агнес это не понравится, – думает она, надкусывая булочку, – ой как не понравится», но сердце у нее болит скорее за Агнес. Хотя если она положила глаз на Джозефа, закончится все это слезами. А теперь еще и эта женщина нагрянула в Скерри кокетничать, только подливает масла в огонь.

Она пытается противиться любопытству, но слишком уж велик соблазн, и миссис Браун поневоле гадает, что же случится дальше.

Дороти

По дороге домой Дороти старается замедлить шаг. Она поглядывает на пирог в корзине, и ее охватывает неодолимое волнение. Он всего лишь чинит в домике окна по просьбе настоятеля. Вдруг она переступает черту? Углубившись в свои мысли, она до последнего не замечает, что Джозеф уже дожидается ее на пороге.

Он переминается с ноги на ногу, и только тут Дороти замечает, что в руках у него вместо ящика с инструментом корзинка. На лице его мелькает робкая улыбка.

– Я подумал, раз сейчас отлив, вдруг вам захочется взглянуть на лодку? Жалко в такой погожий день сидеть взаперти.

Джозеф приподнимает корзину, будто только сейчас о ней вспомнил, и Дороти чудится, что его смуглое лицо заливает румянец.

– Я взял с собой кое-чего перекусить, если не возражаете. Пару ячменных лепешек и сыра.

Давешнее смятение подступает к самому горлу, и Дороти изо всех сил старается его сдержать.

– Я… А как же окна? – спрашивает она вопреки тому, что имеет в виду.

– Что ж, конечно, если вы скорее…

– Нет!

Теперь настает ее черед смущаться.

– Нет, мне, напротив, очень интересно посмотреть на лодку. На самом деле, – и теперь она приподнимает корзинку, – в лавке как раз завезли пирог с патокой, и мне… Это навеяло воспоминания о доме.

И она дает себе обещание потом загладить вину за эту ложь.

– Так у нас целый пир намечается.

Джозеф, видимо, чуть успокоился, и улыбка у него опять стала естественной и непринужденной. После секундного молчания они одновременно заговаривают:

– Может, в мою корзину переложите покупки?

И:

– Тогда пойду выложу чай.

Оба неловко смеются, и Джозеф отходит в сторону, а Дороти поспешно залетает в дом и даже забывает пригласить его на порог. Она выкладывает чай с пирогом на стол. Означает ли это, что она не ошиблась? И Дороти старается вытеснить из головы голос матери: «Как будто кто-то взглянет на такую кислую мину!» А ведь она уже встречала здешних девушек – работящих, знающих толк в рыболовстве, смешливых и разговорчивых. Она оглаживает платье у талии. Не слишком ли строгое? Вечно она одета как-то невпопад, вечно нигде не вписывается. И Дороти немного падает духом. Но перед тем как выйти к двери, она уже овладевает собой. Джозеф всматривается в ее лицо. Глаза у него теплые и ласковые, но как бы ей ни хотелось ответить тем же, губы сами складываются в натянутую улыбку.

Они вместе спускаются под горку, но не по улице Копс-Кросс, а по тропинке за домом, обнесенной с одной стороны живой изгородью, усыпанной еще недозрелой, лоснящейся лиловой ежевикой и соцветиями белой лозинки и розоватого просвирника. С моря задувает свежий солоноватый ветер, а над головой, в ясной синеве поднебесья парит пустельга. Над лодками вдоль побережья кружат крикливые морские чайки.

На вершине лестницы Джозеф спускается первым и, стоит Дороти ступить на щербатую ступеньку, оборачивается. Он протягивает ей руку, и его мозолистая ладонь кажется огрубелой по сравнению с ее нежной учительской ручкой. Она принимает любезно потянутую руку помощи, и вскоре они уже выходят на Отмель. На взморье оказывается многолюдно, и Джозеф поясняет, что по выходным рыбаки чинят сети, намывают рыболовецкие ловушки, драят палубы. Повсюду снует ребятня: одни помогают на лодках, другие гоняют мяч или плещутся на мелководье, карабкаются по скале, где она намедни потянула лодыжку. Дороти с удивлением отмечает, что матерей нигде не видно.

Джозеф, будто подхватив ее мысль, говорит:

– За детьми тут все присматривают. Женщинам сейчас не до того. Сегодня самое время для стирки.

Он показывает на бельевые веревки у самого края утеса: с побережья виднеются трепещущие на ветру рубашки и простыни, а среди них ходят женщины с бельевыми корзинами под боком.

Дороти кивает. Вскоре дети, которых она обучает, замечают ее в компании Джозефа, и одни, бросив свои дела, собираются в кучки, шепчутся, прикрываясь ладошками, и хихикают, а кто-то попросту таращится во все глаза.

Но, к радости Дороти, лодки располагаются дальше, и вскоре они оставляют детей позади. Они шагают в тени заросших морскими желудями лодок, неожиданно высоко вздымающихся из песка кормой, с именами вроде Крошка Бонни, Моевка, Краса Скерри. Завидев их, рыбаки снимают картузы и машут рукой, даже окликают Джозефа, кивая ей, и все многозначительно ухмыляются.

– Небось, по струнке придется ходить, а, Джо?

– С учительницей не забалуешь!

Джозеф только улыбается в ответ.

– Вы уж простите, – извиняется он, – это они так проявляют дружелюбие.

Дороти хочется ему ответить, но она лишь кивает, настолько ей все здесь в новинку по сравнению с прежней жизнью. Лодка Джозефа стоит с самого края пирса, вся в морских желудях и трепыхающихся на ветру водорослях, под стать остальным, но древесина заметно начищена, а имя на борту – «Полярная звезда» – явно недавно подкрасили. Сбоку к лодке приставлена лестница, и Джозеф взбирается первый и, свесившись через борт, протягивает ей руку. Дороти подбирает юбки, встает поустойчивей на перекладину и подскакивает вверх, а он уже ее подхватывает и вытягивает на борт, и она встает, запыхавшись, с растрепанными волосами, воодушевленная бодрящим ветром, морским запахом и прикосновением его руки.

Отпустив ее, Джозеф проводит Дороти небольшую экскурсию: показывает ей рыболовецкие ловушки и клубки канатной веревки, сети и паруса, устремленные в небо мачты, отвечает на ее вопросы о бурях и строении лодок, как они выдерживают буйные ветра и штормовые волны.

После этого они садятся на палубе, у самых весел, на теплой скамейке, и смотрят, как ветер вдалеке гоняет волны и венчает гребни пенными барашками, а над водной гладью вьются птицы. Ячменные лепешки вышли вкусные, хотя и слегка жестковатые, и всякий раз, когда Джозеф подает ей что-то из корзины, Дороти ощущает себя почти как дома, будто они давно знакомы и даже близки, точь-в-точь как в тот раз, когда он держал ее лодыжку возле разведенного очага.

– Но почему «Полярная звезда»? – спрашивает Дороти.

Он указывает пальцем в небо.

– А вы проверьте вечером, она всегда находится в одном и том же месте. По этому ориентиру любой рыбак при случае сумеет добраться домой. Кто-то даже называет ее путеводной звездой, – улыбнувшись, отвечает Джозеф. – К тому же это мой отец дал ей такое имя, а менять имя лодки – дурная примета.

– Так вы суеверны?

– Среди рыбаков иначе не бывает. Строго говоря, мне даже вас не следовало приглашать на борт.

– Неужели? Отчего же?

– Женщина на борту тоже к беде, – отзывается Джозеф, и они с Дороти дружно смеются.

– Выходит, вы сильно рискуете.

Он снова улыбается спокойной, непринужденной улыбкой, глядя ей прямо в глаза.

– Скажем так, на этот счет у меня свое мнение, – отвечает он, и Дороти чувствует, как щеки у нее пылают. – Еще нельзя свистеть, не то накличешь бурю. И красить лодку в зеленый…

– В зеленый!

– Чтобы ненароком фей не приманить.

Он замечает ее удивление.

– Это правда. Мало кто в здешних краях не верит в фей, почти у каждого найдется пара-тройка историй об их проделках. Как они воруют или подменивают младенцев, портят урожай, свертывают молоко. По возможности не стоит лишний раз их тревожить.

Дороти не понимает, всерьез он говорит или шутит, но неожиданно для себя расслабляется.

Джозеф, в свою очередь, расспрашивает Дороти о жизни в Эдинбурге и о ее профессии, она же спрашивает о его семье. Родители его давно умерли, а братья, как и многие другие сельчане, перебрались в оживленные портовые города, сестра же вышла за моряка. Он рассказывает об отце, который тоже был рыбаком, и Дороти приятно слушать, как тепло он о нем говорит.

– А ваша мать? – решается спросить она.

– Моя мать… – Джозеф медлит с ответом. – Она была трудной женщиной. Зато отец, прямо скажем, отличался большим долготерпением.

И Дороти слышит знакомую настороженность в голосе. Трудная женщина – так говорили в церкви о ее собственной матери, хотя действительность была куда суровей и безжалостней.

Дороти улыбается в ответ и попросту говорит:

– Понимаю.

Порой они ведут себя стесненно и робко, но бывают дни, когда Дороти даже не верится, как легко и незаметно пролетает время.

Когда приходит время, они собирают корзину, и Джозеф, поднявшись первым, помогает Дороти. Она и подумать не могла, что может ощущать себя настолько раскованно, но стоит ей обернуться к Джозефу, как на рубку за его спиной садится огромная черная птица и во всю ширь расправляет крылья. Создание совершенно чудовищное: с длинной шеей, будто у ящерицы, и могучим размахом крыла. Дороти ахает, а птица разевает клюв и, обдав их смрадным запахом гниющей рыбы, издает громогласный гортанный звук, а затем шумно взлетает и уносится обратно в открытое море. Дороти прикрывает рот рукой.

При виде ее испуга Джозеф спрашивает:

– Вы никогда не видели бакланов? Ловкие рыболовы, хоть с виду и неприглядные. Поговаривают даже, будто это души погибших на море.

Дороти хочет было рассмеяться. Суеверия ей, разумеется, чужды, но, наблюдая за полетом птицы, реющей, будто черная тень, над самой водой, Дороти внезапно ощущает пробегающий по спине холодок.

На взгорье возле бельевых веревок Агнес снимает стираные вещи. Когда она замечает Джозефа с Дороти, сердце у нее замирает. Она бросает все дела и, прикрыв глаза от солнца, всматривается. Неужто у него в руках корзинка? И куда они ходили? Агнес переводит взгляд на Дороти и тщательно ее рассматривает – сидящее по фигуре платье и развевающийся волнами над самыми лодыжками подол, широкий воротничок. Она оглядывает собственные юбки – штопанную-перештопанную, выцветшую ткань – и падает духом.

Так вот что это было за дурное предчувствие. Все это время, пока Джозеф чинил в учительском домике окна, сама учительница строила ему глазки. Агнес взволнованно моргает и следит, как они направляются к лестнице, а затем трясущимися руками снимает с веревки оставшееся белье. Подхватив корзину, она убеждает себя, что испытывает злость, а не страх. Но дома Агнес, повесив голову, садится на кухне. Ей нужно хорошенько поразмыслить. А что тут поделаешь? Как – и Агнес снова вспоминается платье учительницы, ее походка, – как ей тягаться с кем-то вроде нее? Но чего она себе не может позволить, так это просто стоять в стороне и смотреть, как эта женщина разрушает все ее надежды. Она утирает лицо передником и собирается с силами.

Уж Джини ей подскажет, что делать.

Джозеф

Пару недель спустя они опять случайно встречаются. По пути из соседней деревни, в паре километров от Скерри, Джозеф проходит мимо школы, а дождик тем временем мелкой дробью моросит по шиферной крыше. С порога школы доносится звонок об окончании учебного дня, и во дворе, куда гурьбой несутся дети, Джозеф замечает настоятеля, вот только на детей он и вовсе не смотрит. А ищет кого-то глазами, и колокольчик безмолвно повисает у него в руке. Какое-то подспудное чутье подсказывает Джозефу, кого выискивает настоятель. Обнаруживает он ее за углом у торцевой стены. Дороти стоит, прислонившись к стене и закрыв лицо руками, сжатыми в кулаки, так что костяшки побелели от напряжения.

Его шагов она не слышит, и Джозеф, коснувшись ее плеча, тихонько ее окликает:

– Дороти?

Заметив его, она отстраняется.

– Вы в порядке? Мне кажется, вас ищет настоятель.

И в тот же момент ветер доносит голос настоятеля:

– Мисс Эйткен? Давайте все обсудим. Я уверен, Джейми не нарочно вас задел.

Глаза у Дороти округляются, и она, схватив Джозефа за руку, тащит его за собой по заднему двору прочь от школы и дальше по тропинке в гору, чуть ли не бегом под припустившим дождем, мимо калитки в низину и снова на взгорье, к самой вершине.

Наконец они, запыхавшись, останавливаются под сенью деревьев, удивленно переглядываются, и Джозефа внезапно разбирает смех от нелепости того, как двое взрослых убегают от настоятеля, и в следующий миг Дороти тоже прыскает со смеху.

Когда же она выпрямляется, на лице ее вновь отражается тревога.

– Думаете, он нас видел?

– Насколько я заметил, нас никто не видел, – отвечает Джозеф.

С листьев на переплетенных выше ветках капают крупные капли дождя. Джозеф поднимает взгляд.

– Пойдемте, я знаю местечко посуше.

Он снова берет ее за руку, и они бредут по роще, мимо сосен и берез, а лес кругом источает насыщенный запах сырой земли, перегноя и древесного сока. Джозеф подводит Дороти к огромному раскидистому дубу на окраине рощи. Рассеянный свет отливает зеленым. С моря завесой надвигается дождь. Они стоят на самой вершине холма, и в низовье перед ними расстилается Скерри. Дороти высвобождает руку и, отвернувшись, кивает в сторону туманного пейзажа. Поймав себя на том, что слишком пристально разглядывает ее профиль, Джозеф тоже отворачивается.

– Какой отсюда вид, – замечает она.

Джозефу нравится ее мягкая, отточенная манера речи.

– А в Эдинбурге есть такие места?

– Не сказала бы. Там тоже с моря стелется туман и может простоять по нескольку дней, но в ясные дни, если смотреть с возвышенности, в городе есть своя красота, когда оглядываешь череду крыш и шпилей… – Дороти осекается, как будто слишком заговорилась. – А вы там не бывали?

– Я? Нет.

Не желая показаться оторванным от мира, Джозеф добавляет:

– Мне больше по душе на море, чем в больших городах…

Он ненадолго умолкает.

– А Скерри? Как вам тут? Нравится?

Она оглядывается на него краем глаза, затем вновь переводит взгляд на городок у бухты, над которой дождь уже затихает и сыпет тонкой, озаренной солнцем кисеей, а ветер разгоняет тучи.

– Я рада, что приехала.

Лицо ее непроницаемо, но она еще ни разу не делилась с ним чем-то столь сокровенным.

– Я не скучаю по прежней жизни – жизни в Эдинбурге. И вполне довольна здешней работой и домиком.

Он улучает подходящий момент.

– А по родне не скучаете?

– У меня есть дяди и тети, но нет, признаться честно, я по ним ничуть не скучаю. – И она, обернувшись, впервые смотрит ему прямо в лицо. – Это плохо? – с улыбкой спрашивает Дороти.

– Если они того не стоят, то нет, – серьезно отвечает он, и Дороти смеется.

Со следующим вопросом Джозеф поначалу колеблется.

– А работа в школе тяжело вам дается?

Лицо ее опять темнеет, и отзывается она не сразу.

– Так, значит, уже ходят слухи?

– Нет, не то чтобы. Но с новыми учителями всегда так. Братишка Агнес говорил о каких-то проказах, только и всего.

Лицо у Дороти мрачнеет.

– И что же он сказал?

Джозеф замечает ее беспокойство.

– Ничего такого – детям просто свойственно проказничать. Вы разве в свое время не проказничали?

Джозеф видит ее раздумья и то, как она вскидывает подбородок, прежде чем ответить.

– Сказать по правде, нет.