Спокойный сон Дороти прерывают незваные сны. Она просыпается раньше обычного, зажигает лампу и встает еще затемно. Берется было за отложенное с вечера вязанье, но дело стопорится, и она идет на кухню резать картошку с луком, даже в сад выходит за зимним урожаем капусты, когда на горизонте прорезаются лучи нового утра. Пару дней подряд по окончании занятий она ходила к настоятелю справиться о состоянии мальчика, который по слухам все больше набирался сил; она не видела его с той глупой выходки, но хотела предложить посильную поддержку и помощь.
Позже, закончив с рагу, Дороти накрывает кастрюлю крышкой, заворачивает в полотенце и отправляется вверх по склону. В деревне все уже белым-бело, и обремененное снежными тучами небо не проясняется даже после восхода. Она несет еду в дома призрения, но думает, а почему бы ей не заглянуть по пути к настоятелю. Ожидая у двери, она поднимает взгляд на окошечко детской.
На пороге появляется Дженни, и губы ее лишь долю секунды спустя складываются в некое подобие улыбки. Дороти старается не придавать этому значения.
– Я принесла рагу. Хотела отнести сначала…
– Миссис Грей, право слово, – Дженни тяжело вздыхает и на миг прикрывает глаза. – Очень любезно с вашей стороны, но мы с Мартой вполне справляемся сами.
Она приобнимает руками живот, плотно обтянутый платьем, и жмурится от боли.
– Мальчик очень устал. Нет, он ничего не говорил; нет, нашей речи тоже, видимо, не понимает, но да, набирается сил. Между вами с Джозефом… – она вздыхает.
– Что ж, если рагу не пригодится, отнесу его на взгорье.
Дороти отступает с порога, но почти сразу же возвращается.
– Я могла бы иногда с ним посидеть. Если понадобится, разумеется. В смысле, если Марта вдруг занята.
– Я понимаю, что вам хочется помочь, извините, для вас это наверняка тяжело – такие обстоятельства. После того, что стряслось с Моисеем.
У Дороти перехватывает дыхание.
– Что ж, я пойду, – отвечает она.
Дженни, снова скривившись от боли, закрывает дверь, но Дороти уже не задает вопросов. Даже не смотрит на ее налитой, обремененный живот – столь позднее дитя. Вряд ли Дженни захочется делиться тяжкой долей женщин в таком положении, к тому же Дороти задели ее резкие слова. Она никак не ожидала, что Дженни так запросто, прямо в глаза, произнесет его имя. За много лет она поняла, что некоторые темы лучше не поднимать, даже про себя. И, шагая прочь от пасторского дома, Дороти старается не думать о задернутом занавеской окошке и сребровласом мальчике.
Схватки, к ее стыду, приходят внезапно, вместе с отошедшими водами, что заливают кухонный пол, и тянущей резью внизу живота, а Марта между тем в смятении не знает, что делать – то ли вытереть пол, то ли поднести Дженни стул.
Тело у Дженни то сжимается и тужится, то сжимается и отпускает, и ослабевшим от внезапной боли голосом она говорит:
– Бога ради, Марта, ступай скорее за мамой.
Мама у Марты знает все о принятии родов и помогает роженицам по всей деревне, так что Марта бросается наружу, как есть, в одном переднике, даже не накинув пальто, и от холода у нее захватывает дух. По пути ей встречается Нора в накинутом на голову узорчатом шарфе: та спрашивает, куда это Марта спешит, из расчета – и даже в надежде, – что дело касается мальчика и теперь будет что обсудить в бакалейной. Потом ее окликает белошвейка, недоумевая, куда это Марта бежит в такой снег без оглядки – и без пальто. И вот уже Нора разглагольствует с другими женщинами в лавке о внезапных схватках у Дженни: как она вскрикнула и чуть не рухнула на пол от ужаса, как воды расплескались по кухне, – и ведь пол только-только начистили! – а белошвейка передает новость мужу, так что даже Джозеф, расчищая лопатой ведущую к его домику на утесе тропинку от снега, вскоре обо всем узнает и, подперев поясницу рукой, разгибается и задумчиво спрашивает:
– А как же мальчик? Кто теперь о нем позаботится?
– А вы как считаете?
Миссис Браун категорически против.
– Думаю, она добросовестно исполнит служение, – отвечает настоятелю Джозеф, а сам гадает, зачем он вообще заступился за Дороти, из добрых ли побуждений предложил ее кандидатуру или же из каких-то других, более низменных, чем он готов был признать. Зато он несомненно благодарен настоятелю за то, что тот уважает и спрашивает его мнение. – Ей уже столько лет не о ком позаботиться.
– Разве не лучше поселить его в доме, где уже есть дети, или где хотя бы… – настоятель осекается, явно усомнившись, не слишком ли несправедливо и жестоко так рассуждать.
– Она обучила не одно поколение наших детей, настоятель, и сама шесть лет была матерью, а ребенок этот, этот мальчик…
– …точь-в-точь того же возраста, что был Моисей, когда утонул. Именно, Джозеф. Я виделся с ней пару дней назад, и ее не покидала мысль, что это может быть он.
– Что бы там ни было, но женщина она не глупая, – с растущим раздражением отзывается Джозеф, то ли на невежество настоятеля, то ли в ее защиту, как знать. – Сходство явное, вы и сами все видите.
– Это меня и тревожит. Слишком уж большое сходство – по возрасту, внешности. Может, миссис Браун и права. Вдруг это только затуманит разум, навредит?..
– Или наоборот. Насколько знаю, она так и не примирилась с потерей – по крайней мере, по моим наблюдениям. А как, по-вашему?
Настоятель умолкает, и Джозеф гадает, не вспоминает ли он поминальную службу: зажатый, будто перетянутый стежок, силуэт Дороти в церкви, бледное лицо и ни слезинки в глазах, вежливые кивки всем пришедшим принести соболезнования, отпеть псалмы и помолиться за мальчика, чье тело так и не нашли и чьи останки, видно, по сей день тлеют на дне, опутанные водорослями, у самого дома. Он насильно прерывает ход своих мыслей. Все они, всей деревней, спустили лодки на воду и запустили сети, несмотря на то, что море все еще бушевало и волны разбивались о скалы, в надежде хотя бы отыскать его тело. Но сколько бы ни закидывали сети, все было впустую, а потом она попросилась на прежнюю работу в школу, как ни в чем не бывало, и ни разу не ходила навестить простенький тесаный крест на церковном кладбище, ведь могила так и осталась пуста.
– Как ветром сдуло, – только и сказала она после похорон, и больше никогда о нем не заговаривала.
Вскоре слухи пронеслись по всей деревне, и когда весть о ребенке – может, даже том самом, – расползлась по всем домам и лавкам, Дороти прильнула к окну и устремила взгляд на пасторский дом, будто могла сквозь каменную кладку заглянуть прямо в комнату, где спал загадочный мальчик.
Кто он такой?
Она надеялась, что по прошествии лет произошедшее уляжется, накрытое толщей молчания и забвения.
Хотя и понимает, что так не бывает. Тела погибших много лет спустя с приливом выносит на берег. Как после крушений море извергает затонувшие сокровища. Что было предано забвению, вернется по велению моря.
И никто, никто на свете даже не подозревает, что это значит для Дороти; дыхание ее учащается, и у самого лица запотевает стекло.
Удобный случай все никак не подворачивается. Он снова ужинает с ними по пятницам, но либо дети путаются под ногами, либо отец, а надолго Джозеф никогда не задерживается. С настилом на крыше он пока еще не закончил, поскольку занимается ремонтом в школьном домике для новой учительницы, но хотя бы дома все последнее время наладилось. Отец приходит домой сразу после работы и не поддается соблазну завернуть в кабак. Дети тоже начинают привыкать к хорошему и поджидают после ужина лакомства.
В такие дни легко поверить, что наконец чудесным образом воцарился штиль, хотя вот-вот грянет буря.
Когда в четверг ее отец не является к ужину, Агнес сразу напрягается. Вслух никто не говорит ни слова, но дети непривычно притихли и торопятся с едой.
– Агнес, уложи детей в кровать, – велит ей Джини, и обе понимающе переглядываются.
Агнес помогает детям умыться и торопится увести их наверх.
– А теперь сидите тихо, и без всяких шалостей. Я тоже скоро к вам поднимусь.
Она спускается и вместе с Джини принимается убирать со стола. За окном уже чернеет ночь.
– Мам, поставь кастрюлю на плиту. Если он вернется, а похлебка остыла…
– Все выкипит, если передержать, – отвечает Джини, но подчиняется и ставит кастрюльку обратно. – Картошка уже разварилась.
Агнес проворно снует по кухне.
– Приготовлю печеных яблок. Уж это его точно умаслит.
Они переглядываются и чуть ли не смеются, настолько маловероятно это звучит, вот только дело далеко нешуточное.
– А теперь ступай в постель.
– Не переживай, я все равно хотела выпить чаю. – И Агнес заливает кипятком заварку.
Чай они пьют молча, попеременно вставая помешать кастрюльку с яблоками, и тишина все больше сгущается.
Снаружи раздаются приглушенные голоса и раскатистый хохот. Кто-то колотит в дверь, и обе женщины вздрагивают, хотя и не от неожиданности. Агнес поспешно вскакивает на ноги и открывает. На пороге двое деревенских держат отца под руки. Одним из них оказывается Скотт.
– Ну что, Агнес, принимай. Правда, его чутка развезло.
Скотт и сам еле держится на ногах – то ли под тяжестью отца, то ли спьяну, Агнес не может понять.
Они усаживают отца на стул, и он, покачивая головой, обмякает.
Скотт шумно втягивает воздух.
– А у вас приятно пахнет.
Агнес отвечает резко и отрывисто:
– Ладно, пора укладывать его в постель.
Скотт тянется к Агнес рукой, но, обдав ее бражным духом, промахивается. Он повторяет попытку, но Агнес, стараясь сохранять непринужденность, отталкивает его руку. Скотт неуклюже пытается сгрести ее за талию, и Агнес бросает встревоженный взгляд на отца.
– Хватит, Скотт.
С лица его слетает кривая ухмылочка, и он нетвердым шагом направляется к двери, но напоследок все же оборачивается.
– Ты считаешь себя выше меня, думаешь, что я тебя недостоин, но это мы еще посмотрим. Я тебе еще покажу. Мы с тобой одного поля ягоды.
Агнес поспешно закрывает за мужчинами дверь. Она возвращается в надежде, что отец уже уснул, но он сидит, откинувшись на спинку стула, и наблюдает за сценой, а в глазах его мерцает недобрый хмельной огонек.
– Заигрываешь с ним прямо под крышей отцовского дома?
– Под какой такой крышей? Которую ты даже починить сам не в силах? – в голосе Джини сквозит презрение.
Агнес в ужасе оглядывается на мать.
Отец в мгновение ока вскакивает, опомнившись от гнева, и твердо стоит на широко расставленных ногах.
– Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Думаешь, я не вижу, что творится у меня под носом?
С размаху повернувшись к Агнес, он сметает на своем пути стул.
– Ты уже и к Скотту подбиваешь клинья?
Джини усмехается.
– Ты сам спьяну привел к нам в дом этого олуха. Оба хороши, один другого не лучше.
Агнес догадывается, что делает мама, а именно пытается перетянуть его внимание на себя, но отец вновь злобно зыркает на Агнес. Отпрянув, она упирается спиной в столешницу, но отец уже заносит кулак. Удар приходится по голове, между ухом и челюстью. Боли она не чувствует, по крайней мере поначалу, как и не слышит криков Джини и не понимает, почему все кругом вверх тормашками, пока не сознает, что лежит на полу. Тут к Агнес разом возвращается слух, а дети выбегают на лестницу с криками и пытаются утихомирить отца. Агнес кое-как встает на ноги, подходит к ним и поспешно уводит наверх, и уже в постели, под покрывалом, вместо распевания песенок и чтения сказок они только и делают, что жмутся друг к дружке, в то время как Агнес, зажмурившись, старается не обращать внимания на боль, доносящийся снизу шум и растекшуюся по простыне теплую кровь, а только крепче прижимает детей, и сердце у нее сжимается от всеобъемлющего стыда.
В пятницу Джозеф застает ее в саду за сбором кудрявой капусты. Встает она не сразу, но поднявшись, прикрывает щеку волосами и старается не оборачиваться к Джозефу лицом.
Однако он подходит к ней вплотную.
– Агнес…
Джозеф убирает волосы с ее лица и видит опухшую щеку с рассеченной губой. Он кивает, будто подтверждая свои опасения.
– Надо вызволять тебя отсюда как можно скорее. Да и вообще всех детей.
Агнес хочется расплакаться, ведь только об этом она и мечтала – о безопасности для них с братом и сестрами.
Обернувшись к Джозефу, она на миг касается его ладони.
– Я знаю, что могу дать им лучшую жизнь.
Помедлив, Агнес осмеливается зайти чуть дальше:
– Когда у меня появится свой собственный дом.
Взъерошив ей волосы, он мягко улыбается, и она следом за ним идет домой.
Дети наперебой рассказывают Джини байки о новой учительнице, мисс Эйткен, ее неукоснительном столичном выговоре и о том, как она не справляется с классом: дети все равно сквернословят и кидаются в нее чем попало.
– Вы бы видели ее краснющее лицо, когда она выбегала из класса, – хохочет младший брат Агнес. – Говорят, она расплакалась!
Все дружно смеются, и Агнес, раздавая хлеб, украдкой смотрит на Джозефа. Но ему совсем не смешно.
– Ну разве не забавно, Джозеф? Я могу поспорить, ты и сам был тем еще сорванцом. Слышала, наш Джозеф – знатный строптивец.
– Она вообще-то добрая женщина. Мне довелось немного с ней пообщаться. В смысле, за починкой окон. – Он откашливается и переводит взгляд на брата Агнес. – Надо быть приветливей, она же тут совсем недавно.
И от вкрадчивости в его голосе улыбка Агнес тут же тает. Джини это тоже смекнула, заметила Агнес.
И отворачивается к печи, лишь бы не видеть выражение ее лица. Что это за женщина, и с чего она возомнила, будто имеет право заявляться к ним в деревню и нарушать заведенный уклад? Агнес вздрагивает от страха, и в ее груди поднимается прежнее чувство собственной неполноценности, будто она недостойна такого, как Джозеф.
Позже Джини ее утешает.
– Ты все неправильно истолковала. Он же у нас широкая душа и видит в людях все самое лучшее. На что ему сдалась такая женщина? Ледышка да и только, если спросишь меня. Как будто аршин проглотила. Ты же сама все видела.
Агнес пытается вызвать образ мисс Эйткен с воскресной службы, но ничего не удается, ведь она всегда приглядывает за братом и сестрами, ей некогда разглядывать новых учительниц, слишком уж часто они сменяются. В висках стучит от боли, и, прикрыв лицо рукой, она вздыхает. Джозеф не в первый раз приструняет детей, и Агнес это в нем даже нравится. Когда-нибудь он станет хорошим отцом – терпеливым, но строгим. От сердца понемногу отлегает. Никакие пришлые женщины не испортят ее виды на будущее. Может, мать права, и Джозеф на такую женщину даже дважды не взглянет.
И все же она решает хорошенько приглядеться к учительнице на будущее воскресенье, просто чтобы убедиться самой.
Но так уж случится, что ждать до воскресенья ей не придется.
– Он явно вскружил ей голову, точно вам говорю.
– Разве? Ну что ж, флаг ей в руки. Она не первая и не последняя заметила нашего Джозефа. – Нора по привычке визгливо посмеивается, но миссис Браун на эту реплику только закатывает глаза. Нашего Джозефа.
– Можно подумать, Агнес с Джозефом уже помолвлены, судя по Джини. – Эйлса заправляет выбившийся рыжий локон под косынку. – А ты, Джейн, что думаешь?
Джейн Грей, все еще в трауре после незапамятной кончины братьев, до сих пор только слушала, праздно разглядывая полку с мукой, но тут она подходит к остальным и кладет на прилавок пачку с печеньем для Уильяма.
– Ты же меня знаешь, Эйлса, я сплетни не жалую, – фыркнув, отвечает она. – Как по мне, чужие желания и предпочтения – это личное дело каждого.
Сдержав улыбку, Эйлса откидывает с корзинки полотенце.
– Дамы, я тут слишком много сконов напекла. – И от свежей выпечки веет запахом теплого ячменя.
Джейн отклоняет предложение, зато остальные, не прерывая беседы, берут по булочке.
– Что ни говори, а Джини всей душой заботилась о Джозефе, когда умерла его мама; можно понять, отчего ей хочется выдать за него свою Агнес.
– Может, и так, но это еще ничего не меняет. Ты слишком снисходительно относишься к людям. Да и нечего ему обхаживать какую-то пришлую женщину. Лучше уж искать среди привычных к здешней жизни. Лорна частенько наезжает в деревню с тех пор, как ее дедушка стал совсем плох. Она бы составила ему гораздо лучшую пару, чем какая-то учительница.
Нора надкусывает булочку и прикрывает глаза.
– Они прекрасны, Эйлса.
Эйлса в знак благодарности кивает.
– И как ты умудряешься при всем при этом нисколечко не располнеть? А вот и она, легка на помине.
О проекте
О подписке
Другие проекты