Отзывы на книги автора «Джон Кутзее»

Для затравки: медицинская байка (бородатая, как и абсолютное большинство моих баек). Мужчина лёг на удаление опухоли. Пикантность ситуации придаёт то, что неизвестно, опухоль доброкачественная или злокачественная. Вот исследуют послеоперационный материал, и скажут.
Операция завершилась, врач провёл исследование и поторопился скорее успокоить пациента: доброкачественно. Ведь правда, чем скорее узнаешь хорошую новость, тем лучше? Но представьте себе чувства больного: очнулся от наркоза, мутит, голова трещит, рядом сидит некто в белом и ласково говорит: "Здравствуйте, я ваш патологоанатом..."

Для человека моего возраста, пятидесятидвухлетнего, разведенного, я решил проблему секса довольно успешно, - подумал Дэвид Лури, доктор филологических наук, профессор. "Не зарекайтесь," - хихикнул Джозеф Максвелл Кутзее, доктор филологических наук, профессор, - "Я ваш патологоанатом".
Ибо только представитель этой вечной медицинской специализации мог собрать под одной обложкой все злокачественные опухоли разума (моего разума?), в просторечии называемые фобиями. Рассудок приговаривает: "Ну, это же натяжка, детка, две бомбы в одну воронку не падают, а тут их все сорок," - а некий голос перекрикивает: "Нет! Нет! Это же может случиться в любую минуту! Они придут! Они войдут беспрепятственно! Они обольют денатуратом, и ружьё не выстрелит! Они придут и будут в своём праве! Они придут, и весь мир скажет: правильно пришли!"
Понятное дело, есть время собирать камни, есть время разбрасывать камни. Все попытки защититься, застраховаться, решить проблему кончаются одним: полным и прискорбным осознанием своей беззащитности. Но "Бесчестье" (оно же Опала, оно же Немилосердие, оно же Унижение, оно же Низкий поступок, вот до чего многозначно слово disgrace) - настоящая хроника постепенного развоплощения. Потери контроля. Потери всего, что делало тебя тобой: работы, частного пространства, семьи - ах, это бесподобное "Я не могу навек остаться ребенком. И ты не можешь вовек оставаться отцом" - земли (ах вы, оккупанты, мы вас сюда не звали), дома, наконец... Подобно тому как стареешь или заболеваешь, и вчера - хоть на Эльбрус, а нынче Вселенная съёжилась до размеров кровати. Никогда не забуду, как один из первых моих онкобольных выпростал из-под одеяла кахексическую сухую лапку и сказал: "Посмотрите, девушка, это рука мастера спорта по штанге".
Не случайно красной нитью проходит тема кастрации. Козёл этот, псами изодранный, лабрадор, забитый хозяевами до того, что при виде суки начинал визжать и прятаться, - отсюда прямой путь к общественному контролю за половыми органами, к переходу от статуса "взрослый мужчина" к статусу "дитя или старик или дитя и старик одновременно". Без свободы. Без воли к существованию. Без чести.

А что такое в принципе честь?

Единственные, кто у Кутзее способен ответить на этот вопрос: это Петрас и, возможно, Бев Шоу. Для первого честь - это ответственность за свои поступки и свой род, для второй - это оказывать помощь, а буде оказать её невозможно - дарить безболезненную смерть. Традиционный путь и индивидуалистический, условно африканский и условно европейский. Который лучше? Оба хуже.
А Люси... Разрешите цитату, длинную и поэтическую (автор: Наталья Хаткина).
Я такую тебе правду скажу:
спи, детеныш, я тебя не рожу.
Буду век ходить с большим животом
и ничуть не пожалею о том.
Этот мир — ни выжить в нем, ни залечь.
Я замкну тебя навек в свою плоть.
Только так смогу тебя уберечь,
только так смогу свой страх побороть.

Кто родится — мне не хочется знать.
Ничего я не смогу изменить.
Если парень — будет жечь-убивать,
если девка — будет ждать-хоронить.
Если девка — так захочет рожать,
за роженое-родное дрожать
так, как я над нерожденным дрожу.
Спи, детеныш, я тебя не рожу.

Обречённость как образ бытия. Мы ничего не можем изменить, одолеть, осилить. Ну и что-с? Здравствуйте, я ваш патологоанатом.

Я скажу вам всем без обиняков, я остался в огромном восхищении от Дж.М. Кутзее. Я еще не читал зарубежных писателей, которые пишут один-в-один как русские классики, причем выглядит это не как нелепое подражание Dostoevskomu и Tolstoy, а как осознанный сложившийся стиль зрелого мастера, который то ли просто похож, то ли..

Не хочу строить никаких теорий заговоров, но когда я читал сцены пыток в «В ожидании варваров», у меня в голове упорно, раз за разом, возникал образ из "Очарованного странника" великого Николая Семеновича Лескова, где главный герой получил конский волос в разрезанные пятки (чтобы далеко не убежал, впрочем, герой все равно нашел способ, он.. почитайте, в общем). Это, конечно, было спонтанное воспоминание, но все же.. Чуть позже, уже после прочтения книги, я решил немного почитать о Лескове. Так вот, есть у него одно произведение, которое он написал в начале своего творческого пути (как и Кутзее своих "варваров", к слову), называется "Некуда". И эпиграфом к роману Лескова стояла фраза «На тихеньких Бог нанесет, а резвенький сам набежит. Пословица». Прям как для Кутзее, да? Стоп, постойте.. О чеееерт, что за чертовщина?!

Или вы знали, что за произведение "Некуда" Лесков был чудовищно закритикован какими-то лошарами-радикалами, которые обвинили его в связях.. с Третьим Отделом. Ну вы поняли да, что за Третий Отдел. Может, конечно, в ЮАР, во время апартеида свой был, но, черт возьми.. Кстати, репутацию свою русский классик тогда подмочил капитально.

Или еще вот, Лесков, что мало кто знает, был ярым вегетарианцем, более того, пропагандировал свои взгляды, за что его сильно не понимали. Кутзее - такой же, чуть больше, чем на столько же.

А еще они родились в один месяц, с разницей всего пять дней, что говорит нам о том что пентаклевая цепь астрологической связки Персея и Эвридики..

А если серьезно, то это, конечно интересно. Есть, конечно, вероятность, что Кутзее настолько высокообразованный человек, что русскую классику он знает наизусть, поэтому такие случайные (или неслучайные) аллюзии, постоянные отсылки к трудам наших великих писателей имеют место быть без всяких там теорий заговоров. Может некоторые вещи притянуты за уши, но, черт возьми, он Достоевскому целую книгу посвятил. Логично думать, что он в теме. Вопрос только в том, неужели настолько в теме, чтобы подмигивать ранней прозе Николая Семеновича Лескова. О, черт возьми, тогда дайте ему еще парочку премий.

Но при любых раскладах, это один самых могучих современных писателей на нашей планете. Тут не поспоришь.

Ваш CoffeeT

Эта коварная книга сломала мне читалку.
Серьезно, с умной литературой так иногда бывает - платы не выдерживают. Хотя, думаю, на тот момент ситуация выглядела так - или ридер, или я.

Потому что Кутзее, при том, что читала я его в маршрутке по дороге на работу, сменил мне зиму на лето еще когда не было этой жары. Скажу по секрету, думаю, именно он эту жару и принес.

Потому что невозможно читать Кутзее и не видеть того, о чем он пишет - не ощущать песка на щеках, не чувствовать тошнотворного запаха, не слышать плача или криков варваров, не бояться, не трепетать от возмущения, не погибать, не томиться в ожидании. В этом мире невозможно не жить.

Я все время вспоминала Сент-Экзюпери, и как писал об Африке он. Помните, да? Того парня, который жил в крепости и очень-очень хотел увидеть людей. Он ведь стоял на самом краю цивилизованного мира, ему было очень тяжело.

Город Кутзее не стоит на границе - он давно оказался за ней.
Пустыня проглотила его превратила в свою вотчину. Люди тут стали жестоки, разнежены от жары, ленивы, похотливы, и память у них короткая, как следы на песке.

Невозможно жить под этим солнцем и остаться человеком.
Вот почему тут нельзя найти варваров - зеркал поблизости маловато.

ФМ-2012.

Еще одна исповедь.

Хочется сжаться в комок, схватить себя за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, бессильно мычать...
Или зажмуриться изо всех сил, зажать руками уши, замотать головой и закричать во весь голос: "Нет! Нет!!! Люди не способны на такое!!!"...
Но потом ты вспоминаешь, что нечто подобное испытывал при чтении и других книг. Например, при чтении романа Гроссмана "Жизнь и судьба". Или при чтении "Повелителя мух" Голдинга.
Вы скажете, насколько же различны эти примеры?
Не-а. Не различны.
Они, на мой взгляд, об одном. Они - о Звере, который, как выясняется, скрыт в Человеке. Наверное, в каждом.

Сколько глубочайших тем поднято в романе! У меня голова просто раскалывается от бесконечных вопросов и от невозможности дать хоть один правильный и однозначный ответ.

Варвары. Пугающие, неизвестные, блокирующие все человеческие чувства и стопорящие любое развитие... Кто они? О, как же всё в мире относительно! Сколько истин могут сосуществовать рядом! И как определить, чья истина истиннее, а правда правдивее?!. И как определить (читай: как понять), что главный враг может находиться с другой стороны, а главное - что он может находиться в тебе самом?! И что главный варвар - ты сам?!

Толпа. Бр-р-р. Боже, как жутко, как явственно, как честно Кутзее рисует нам это чудище - ТОЛПУ, СТАДО. Читаешь - и понимаешь, что так и есть. Толпа сожрет, толпа получит удовольствие если сожрут при ней, толпа ни шагу не сделает против бесчеловечности, толпа с готовностью бросит камень в жертву, толпа...
Вопрос только: как же так? ведь толпа состоит из каждого из нас - таких добрых, таких понимающих, таких сострадательных... Что же происходит с нами, когда мы становимся частицей страшного молоха?

Один против всех. Что ты можешь сделать? Остановить маховик агрессии, бесчинства, злобы? Став при этом очередной жертвой? Или того хуже - став посмешищем? Так нужно ли пытаться идти против толпы, против беспредела? Толку-то...
Или здесь речь не столько о том, чтобы остановить, изменить, что-то объяснить - сколько о невозможности жить дальше, если ты не предпринял хоть малейшей попытки остаться Человеком?! Хотя бы в своих собственных глазах...

Сумбур, сумбур в голове и в душе... Не потому,что книга сумбурна. А потому, что слишком страшные в своей правде вопросы затронуты. Слишком понятные - во все времена, для всех наций...

Книга стала одной из любимых. Однозначно.

Когда читаешь эту книгу, то как на качелях качаешься: "бесчестье" — падает вниз сиденье профессора после совращения своей студентки... "честь" — взлетает он вверх, не желая идти на поводу у своих коллег... "бесчестье" — валится вниз униженный бандитами ГГ... "честь" — поднимается он в небо в своём стремлении наказать обидчиков... "бесчестье" — говорит Дэвиду приятель Мелани... "честь" — утверждает наш ГГ, вставая на колени перед родителями своей бывшей ученицы... Верх — вниз... Честь — бесчестье...
Казалось бы всё просто — возьми и осуди старого ловеласа Дэвида Лури.
Просто... Просто ? Я — не берусь...

Противостояние индивида и системы, деление на наших и чужих, столкновение разных типов мышления, цивилизаций, разных взглядов на мир, абсурдность войны, бессмысленность приказов начальства, тупая безропотность солдат, любовь как рок, наказание и преступление... Джон Максвелл Кутзее отнюдь не изобретает велосипед, не выискивает новых оригинальных тем, могущих поразить воображение искушенного читателя. Да и действительно к чему искать их, когда полно их уже набивших оскомину и так до сих пор не решенных.

Южноафриканский писатель (наверное, уж почти классик или скоро таковым станет) остается верен себе и собственным принципам. Нагнетает драму до максимума, щедро приправляя и без напряженное, часто трагическое повествование жестокими, омерзительными подробностями. В этом - весь он. "Бесчестье", "Осень в Петербурге"... Вот бывают книги, которые напрочь растворяются в памяти спустя какой-то год с небольшим после прочтения, а бывает он, Кутзее (и иже с ними) - спустя десять-пятнадцать лет после прочтения его книги перед глазами как живые, все так же бередят душу, царапая сердце. Как там в одной песне было: "Хочу тебя забыть, да видно не получится..." - с романами Дж. М. Кутзее у меня всегда так, и думаю, "В ожидании варваров" исключением из этого ряда не станет.

В этом очарование и проклятие его творчества. Он не для чувствительных, сентиментальных, впечатлительных натур, упрямо и упорно, несмотря ни на что, верящих только в лучшее и не замечающих очевидного. Он для меланхоликов, пессимистов, реалистов. Он говорит резко и громко, говорит то, что думает, без окольных путей и компромиссов, он не играет словами, подтекста почти нет - напрямую, в голову, контрольным, не отвертишься, не сделаешь вид, что не заметил. Уж если использовать талант рассказчика, если использовать силу слова, если пользоваться правами писателя как рупора современности, то по максимуму, считает Кутзее, и в этом с ним трудно не согласиться.

"В ожидании варваров" стал для меня воистину одним из самых токсичных романов последних дней (осень еще не вступила в свои права, а я уже словно готовлюсь к этой мрачно-депрессивной поре желтых листьев, спадающих на голову и под ноги. Сначала вот сборника Режиса Мессака, сейчас вот Кутзее, вчера начала про смерть от Барнса - "Нечего бояться" - отчего-то нынешний конец лета ассоциируется у меня именно с такими, не слишком радостными произведениями). Роман о разочаровании в том, что когда-то казалось незыблемым, о бессилии, старческой немощи, отлично символизирующей немощь одиночки перед толпой, начальством, государством - как тут не вспомнить Ортега-и-Гассета с его властью масс?..)

Долгожданное (метафорическое) прозрение оборачивается для героя скорее бедой, большими проблемами так уж точно. Судья, проработавший несколько десятков лет, вдруг обнаруживает (странно, что обнаруживает вообще) абсурдность жизни в вечном страхе перед чужаками, в вечном ожидании их прихода, вечной подготовке к войне. Еще больше претят ему жестокие пытки самых беззащитных - женщин и стариков, якобы призванные защитить город от врагов, на деле же - абсолютно бессмысленные, как и 99 % приказов, отдаваемых вышестоящим начальством.

Он наконец-то прозревает (лучше поздно, чем никогда, видит творящуюся вокруг несправедливость и бесчеловечность, но, как водится, сделать с этим уже ничего не в силах. Горькая истина - один в поле не воин - придется как нельзя кстати. На себе он, этот внезапно гуманный судья, почувствует все "прелести" преклонения пред всесильным Законом (читала и вспоминала про себя чеховскую "Палату № 6" - никогда ни от чего не зарекайся, иначе жизнь сама заставит посмотреть на мир с другого ракурса, в данном случае - по другую сторону решетки). Страшен рисуемый Кутзее абсурдный мир, где так легко - в мгновение ока - все меняется верх ногами. Порою не покидало меня незримое присутствие обожаемого Кафки - вот только Франц мог бы еще сочинить настолько же затягивающую, засасывающую, вязкую историю. Абсолютно в его стилистике и (бес)сюжетности, в его мрачности, безысходности, часто нелепости происходящего вроде бы с реальными и адекватными людьми...

Главный герой вызывал попеременно то восхищение (небывалой смелостью, этим рыцарством не к месту, Дон Кихот в реалиях нашего века), то сочувствие, то глухое раздражение. Так и хотелось поддеть иногда: "А где ты был эти тридцать лет? Да неужели же за десятки лет ты не замечал творимого беззакония и самоуправства?"

Тебе очень уютно жилось в этом крохотном мире крепости-города - в вечном ожидании (привет Дино Буццати с его "Татарской пустыней" чужаков, отчего-то называемых варварами (да, у них из оружия лишь лук, стрелы, мушкеты... Вот только после описания жестоких, очень детально вырисованных пыток я бы еще поспорила, кто тут варвар...).

Тебе действительно очень комфортно и удобно всегда жилось на этом свете, до того момента, как в жизнь - размеренную, отлаженную, привычную и понятную - ворвалась эта некрасивая девушка из чужих. То ли любовь, то ли страсть, то ли похоть, то ли простое сочувствие и жалость - бог весть (в мирах книг Кутзее и сами герои не могут точно назвать чувства, происходящие с ними, где уж нам их доподлинно определять?), но вот после этого мир вдруг рассыпается на миллионы осколков, склеенный и удобный мир. Выпадают льдинки равнодушия из старческих глаз, и наконец-то прозреваешь...

...чтобы совершить (наворотить) кучу всего глупого, странного, бессмысленного: пригреть и спасти (на деле - погубить окончательно), организовать никому не нужный поход в царств тех, чужих, чтобы вернуть - как забытую вещь - уже никому не нужную. Недовольство подчиненных (вполне оправданное, кстати), ехидство начальства и новое местожительство за вычетом свободы, которую никогда до этого не ценил по-настоящему... Это место, нагретое предшественниками-бедолагами, тебя дождалось, как и ты непременно дождешься их, называемых варварами.

Красивый многослойный философский роман мистера К. порадовал атмосферой (что-то такое из магического реализма), сложными вопросам, которые поднимает автор на протяжении всей книги, неоднозначными персонажами и более чем странной системой их взаимоотношений меж собой. А еще кутзеевский роман - это, как всегда, великолепный слог (думаю, в том немалая заслуга и переводчиков, с которыми Кутзее явно повезло) и то, что я безумно обожаю в литературе - прекрасные вдумчивые пространные внутренние монологи героя (от диалогов я обычно в книгах устаю). Это интересно читается, хотя и страшно, да. Вживаешься в его роль, смотришь на мир его глазами, чувствуешь на себе косые взгляды его соплеменников, мучаешься необъяснимой тревогой.

Да что там - весь роман как страшное предчувствие чего-то неотвратимого, чего-то опасного - но вот чего? Как окажется, есть в этом мире вещи пострашнее варваров.

Рекомендую ли эту вещь к прочтению? Скорее, да, чем нет. При условии, что натура вы не слишком впечатлительная, что с творчеством автора хотя бы шапочно знакомы (если понравилось его же "Бесчестье", берите на прочтение не раздумывая: ощущение, что романы словно бы продолжают друг друга), что не боитесь кажущейся бессюжетности прозы. От Кутзее вряд ли стоит ждать неожиданных поворотов сюжета, интриги, шокирующих концовок и развязок - за этим всем точно не к нему, не в его книги.

Тяжелый в психологическом плане роман и вместе с тем очень увлекательное в плане поднимаемых автором вопросов чтение.

Что мне напомнил нынешний роман Кутзее (мир моих странных книжных ассоциаций): "Играющая в го" Шань Са, "Женщина в песках" Кобо Абэ, "Татарская пустыня" Дино Буццати и "Палата № 6" А. П. Чехова. Как-то так.

Для затравки: медицинская байка (бородатая, как и абсолютное большинство моих баек). Мужчина лёг на удаление опухоли. Пикантность ситуации придаёт то, что неизвестно, опухоль доброкачественная или злокачественная. Вот исследуют послеоперационный материал, и скажут.
Операция завершилась, врач провёл исследование и поторопился скорее успокоить пациента: доброкачественно. Ведь правда, чем скорее узнаешь хорошую новость, тем лучше? Но представьте себе чувства больного: очнулся от наркоза, мутит, голова трещит, рядом сидит некто в белом и ласково говорит: "Здравствуйте, я ваш патологоанатом..."

Для человека моего возраста, пятидесятидвухлетнего, разведенного, я решил проблему секса довольно успешно, - подумал Дэвид Лури, доктор филологических наук, профессор. "Не зарекайтесь," - хихикнул Джозеф Максвелл Кутзее, доктор филологических наук, профессор, - "Я ваш патологоанатом".
Ибо только представитель этой вечной медицинской специализации мог собрать под одной обложкой все злокачественные опухоли разума (моего разума?), в просторечии называемые фобиями. Рассудок приговаривает: "Ну, это же натяжка, детка, две бомбы в одну воронку не падают, а тут их все сорок," - а некий голос перекрикивает: "Нет! Нет! Это же может случиться в любую минуту! Они придут! Они войдут беспрепятственно! Они обольют денатуратом, и ружьё не выстрелит! Они придут и будут в своём праве! Они придут, и весь мир скажет: правильно пришли!"
Понятное дело, есть время собирать камни, есть время разбрасывать камни. Все попытки защититься, застраховаться, решить проблему кончаются одним: полным и прискорбным осознанием своей беззащитности. Но "Бесчестье" (оно же Опала, оно же Немилосердие, оно же Унижение, оно же Низкий поступок, вот до чего многозначно слово disgrace) - настоящая хроника постепенного развоплощения. Потери контроля. Потери всего, что делало тебя тобой: работы, частного пространства, семьи - ах, это бесподобное "Я не могу навек остаться ребенком. И ты не можешь вовек оставаться отцом" - земли (ах вы, оккупанты, мы вас сюда не звали), дома, наконец... Подобно тому как стареешь или заболеваешь, и вчера - хоть на Эльбрус, а нынче Вселенная съёжилась до размеров кровати. Никогда не забуду, как один из первых моих онкобольных выпростал из-под одеяла кахексическую сухую лапку и сказал: "Посмотрите, девушка, это рука мастера спорта по штанге".
Не случайно красной нитью проходит тема кастрации. Козёл этот, псами изодранный, лабрадор, забитый хозяевами до того, что при виде суки начинал визжать и прятаться, - отсюда прямой путь к общественному контролю за половыми органами, к переходу от статуса "взрослый мужчина" к статусу "дитя или старик или дитя и старик одновременно". Без свободы. Без воли к существованию. Без чести.

А что такое в принципе честь?

Единственные, кто у Кутзее способен ответить на этот вопрос: это Петрас и, возможно, Бев Шоу. Для первого честь - это ответственность за свои поступки и свой род, для второй - это оказывать помощь, а буде оказать её невозможно - дарить безболезненную смерть. Традиционный путь и индивидуалистический, условно африканский и условно европейский. Который лучше? Оба хуже.
А Люси... Разрешите цитату, длинную и поэтическую (автор: Наталья Хаткина).
Я такую тебе правду скажу:
спи, детеныш, я тебя не рожу.
Буду век ходить с большим животом
и ничуть не пожалею о том.
Этот мир — ни выжить в нем, ни залечь.
Я замкну тебя навек в свою плоть.
Только так смогу тебя уберечь,
только так смогу свой страх побороть.

Кто родится — мне не хочется знать.
Ничего я не смогу изменить.
Если парень — будет жечь-убивать,
если девка — будет ждать-хоронить.
Если девка — так захочет рожать,
за роженое-родное дрожать
так, как я над нерожденным дрожу.
Спи, детеныш, я тебя не рожу.

Обречённость как образ бытия. Мы ничего не можем изменить, одолеть, осилить. Ну и что-с? Здравствуйте, я ваш патологоанатом.

Полнейший мрак. У Ф.М. не так.

Говорят, Кутзее никогда не был в России. Но в мрачном Петербурге Достоевского он чувствует себя, как дома. Атмосфера, детали, язык. Откроешь посреди книги, подсунешь кому-нибудь: «Наверно, что-то из русской классики? Нет? Произведение нашего современника? Из Южной Африки? Шутишь что ли?!».

«Осень в Петербурге» - это искусная стилизация, постмодернистская игра в исторический, биографический, психологический, детективный, любовный и – вообще – в русский классический роман.

Попытка проникнуть во внутренний мир писателя. Ахматова писала когда-то про то, «из какого сора рождаются стихи», у Кутзее же - о том, из какого мрака рождаются романы. И что платой за них становится – душа.

А еще это роман об отцах и детях. От частного (Достоевский, его погибший пасынок Павел и мучительные попытки писателя по дневниковым записям, рассказам окружающих понять, каким он был) – к общему (власть имущие отцы общества и сыновья-революционеры, которые, чтобы изменить неправильный мир, должны убить своих «отцов»). История почти по Фрейду получается.

1869. Осень. Петербург. И Федор Михайлович, который, словно Раскольников, живет в каморке, в спешке пытается спрятать улики (причем чужие), путается на допросе у следователя; как князь Мышкин, боится неожиданных встреч на темный лестницах и надвигающихся приступов эпилепсии; как Ставрогин, борется с бесовскими желаниями - а еще сталкивается в своих прогулках по городу с проституткой Соней и ее детьми, с Амалией Карловной и т.д. А где-то в Твери – убогая Марья Лебядкина. И пожары точь-в-точь , как в «Бесах».

Мрак в душе писателя. Мрак в городе. Мрак в России.
И никакой надежды. Только желчь.

Эта книга напомнила мне цемент — она такая же серая, плоская, невыразительная и неподатливая.
Эта книга напомнила мне пустырь — здесь так же безлюдно, уныло и загажено неаппетитными подробностями; так же бесполезно пытаться хоть что-то сделать; так же хочется со вздохом отвернуться.
Эта книга напомнила мне «маргаритку»… Нет, не тот скромный и милый цветок, который ассоциируется с полным обещаний ласковым маем и благонравной английской поэзией, а определённого сорта девушек: тех, что могут сидеть на столе, прихлёбывая пиво из горлышка, но будут оскорблены в лучших чувствах, если вы в их присутствии сядете, не спросив у них на то разрешения.
Эта книга напомнила мне невнятный музыкальный шум, доносящийся из оркестровой ямы, пока зрители, шурша программками, бродят по богато украшенному и скудно освещённому залу; музыканты вразнобой пробуют свои инструменты; эту тихую какофонию нет-нет, да прорежет чистая и точная музыкальная фраза — когда в воображении ГГ возникает Тереза, героиня его оперы, которая (я уверена в этом) так никогда и не будет написана. И ты встрепенёшься, обратив к этому фрагменту мелодии и слух, и душу, но она оборвётся «на полуслове»…
Простите, если не оправдала ваших ожиданий. Так же, как Кутзее — моих.

Вообще не хотела писать отзыв.
Но раз уж надо сказать хоть пару слов, то этого для подобной книги недостаточно.
Да и трудно подвести черту, никак не подводится она под сложную, многогранную житуху.
Думаю, не будет очень удивительно, если я скажу, что не прониклась особой симпатией ни к одному из участников множества бесчестий, собранных под одно обложкой.

Ожидала, что всё закончится профессором унижающим.
Не самый приятный человеке… этот Лури, профессор, препод 50-ти с хвостиком лет.
Типичный седеющий потаскун, бес в ребре и потребительское отношение к женщинам.
Я не собираюсь его линчевать. Но уж если говорить на чистоту, не самый приятный тип, начиная с отношения к проститутке – тоже очень собственническое и непонимающее ситуации, заканчивая отношением с дочерью. Если говорить о Мелани - одна из длинной щепочки кандидаток на полежать в постели господина Лури. Главное, схема укладывания у профессора, как объезженная лыжня. Только вот беда, Мелани оказалось не просто звеном цепочки, а замыкающим элементом.
Вынесение на суд общественный не дало никакого результата, бессмысленная мера.
Ему гораздо проще было прикрыть на все глаза и согласиться с наказанием, чем действительно глубоко проанализировать ситуацию.
Но жизнь его догнала и поставила раком.
Вот когда пред жизнью предстал человек униженный, тут начался судорожный и глубокий анализ.
Крайне несправедливо когда попадаешь в положение «чужого», незаслуженно, беспричинно чувствуешь огромную преграду, которую невозможно ни разбить, ни перепрыгнуть. И тут уже не ты имеешь власть и волен ставить или не ставить оценки, тут уже тебя силой ставят в позу незначительного, приспосабливающегося.
Вся книга закручена на отношениях – власти и повиновения.
Профессор и студентка/проститутка.
Белые среди негров, негры среди белых.
Собаки и люди.
В любых отношения есть тот, кто сильнее, хитрее, дальновиднее. Он заказывает музыку.
У более слабой стороны есть выбор – повиновение, безропотность и смирение или бегство.
Отец предпочел бежать.
Дочь предпочла приспособиться, терпеть и этим победить… не очень понятный мне метод борьбы с проблемами, не замечая их.
А вот Петрас мне более других симпатичен… да.
Твердая позиция, сильная, мудрая, очень по-мужски, способен защитить.
Не могу сказать, что понравился, но уважаю.

Роман интересен жизненность, всегда актуальной проблемой «понаехавших».
Книга давит безысходность, но заставляет думать, выбирать свою позицию, или молиться о том, что бы подобные проблемы оставили человечество, но это уже утопия.
А персонажи живые… проехались по мне ощутимо.

Я думаю, что многого не смогла понять.
Но многого мне не дал понять и сам автор.
Это уже мои проблемы.