Он вздохнул и, неожиданно сдавшись, покорно сказал:

– Да, зрелище было бы чертовски прискорбное.

Позже он доверительно обратился к старшему механику:

– Послушайте-ка, что еще выкинул наш старик.

Соломон Раут (чаще именуемый длинным Солом, стариной Солом или папашей Раутом) практически всегда оказывался выше всех ростом на борту любого корабля, где служил, а потому приобрел привычку неторопливо и снисходительно наклоняться к собеседнику. Волосы у него были редкие, пшеничного цвета, щеки плоские и бледные, руки худые, длинные и тоже бледные, будто он никогда не видел солнца. Он улыбнулся Джаксу с высоты своего роста, продолжая курить и спокойно поглядывая по сторонам с видом доброго дядюшки, снисходительно выслушивающего болтовню взбудораженного школьника. Рассказ его позабавил, однако он лишь бесстрастно поинтересовался:

– И вы отказались от должности?

– Нет! – возопил обескураженный Джакс, перекрикивая хриплый гул судовых лебедок, которые подхватывали и поднимали стропы с грузом до конца длинных стрел, казалось, только для того, чтобы беззаботно дать им сорваться. Грузовые цепи стонали, с бряцанием ударялись о комингсы, гремели за бортом. Все судно содрогалось, а длинные серые бока дымились клубами пара.

– Нет, не отказался! – крикнул Джакс. – Что толку? С таким же успехом я мог заявить о своей отставке вот этой переборке! Разве можно что-то втолковать такому человеку? Он меня поражает.

В этот момент на палубе появился вернувшийся с берега капитан Макуир с зонтом в руке в сопровождении печального и сдержанного китайца в шелковых туфлях на бумажной подошве и тоже с зонтиком, следовавшего за ним по пятам.

По своему обыкновению опустив глаза, капитан едва слышно сообщил, что в этот рейс необходимо будет зайти в Фучжоу. Затем он высказал пожелание, чтобы мистер Раут развел пары завтра ровно в час дня. Он сдвинул шляпу на затылок, утер лоб и заметил, что терпеть не может сходить на берег. Возвышавшийся над ним мистер Раут, не удостоив капитана ни словом, мрачно курил, обняв правый локоть ладонью левой руки. Далее тем же пониженным голосом Джаксу было велено освободить от груза носовой твиндек. Там нужно будет разместить две сотни кули. Компания «Бан-Хин» отправляет эту партию работников по домам. Провизия – двадцать пять мешков риса – будет доставлена сейчас на сампане. Капитан сообщил также, что все кули прослужили по семь лет, и у каждого есть сундук из камфорного дерева. Пусть плотник берется за работу: там, внизу, надо прибить трехдюймовые планки вдоль палубы на корме и на носу, чтобы сундуки не сдвинулись с места во время плавания.

– Джакс, займитесь этим делом немедленно. Вы слышите, Джакс?

Оказалось, что китаец поедет до Фучжоу, будет вроде переводчика. Он клерк компании «Бан-Хин» и хотел бы осмотреть помещение для кули. Пусть Джакс проводит его на нос…

– Вы поняли, Джакс?

Джакс в соответствующих местах вставлял без всякого энтузиазма: «Да, сэр».

Потом он обратился к китайцу, который покорно засеменил за ним.

– Пойдем, Джон. Твоя смотреть. Твоя смотреть сколько хочет, – говорил китайцу Джакс, плохо усваивавший иностранные языки и сейчас немилосердно коверкавший англо-туземный жаргон.

Он указал на открытый люк.

– Каждый кули есть свой место спать. Понял?

Джакс, веривший в расовое превосходство, выглядел сурово, но не враждебно. Китаец грустно и безмолвно заглянул в темноту люка с таким видом, точно стоял у края разверстой могилы.

– Там, внизу, нет дождь, соображаешь? – объяснял Джакс. – А если хорошая погода, кули понемножку идет наверх, – с воодушевлением продолжал он. – Дышать свежий воздух.

Он выпятил грудь и раздул щеки, показывая, как они будут дышать свежим воздухом.

– Понял, Джон? Дышать: пфуу-у-уух. Хорошо, да? Постирушки там – все наверху, ням-ням тоже. Понял, Джон?

Он почавкал и выразительно покрутил руками, изображая стирку белья. Китаец, скрывая недоверие к этой пантомиме за сдержанным выражением с легкой примесью печальной, изысканной меланхолии, переводил миндалевидные глаза с Джакса на люк и обратно.

– Осень холосо, – безнадежным тоном произнес он и заскользил по палубе, ловко избегая попадавшихся на пути препятствий. Наконец клерк исчез, нырнув под строп с десятью грязными рогожными мешками, наполненными каким-то дорогим товаром и издававшими отвратительный запах.

Капитан Макуир тем временем поднялся на мостик и вошел в штурманскую рубку, где собирался дописать письмо, начатое два дня назад. Его длинные послания всегда начинались словами: «Моя дорогая жена», и стюард не упускал возможности в них заглянуть в промежутках между мытьем пола и вытиранием пыли с хронометров. Эти письма интересовали последнего значительно больше, чем женщину, для которой предназначались; объяснялось это тем, что в них с мельчайшими подробностями изображались все события плавания «Нань-Шаня».

Верный фактам, каковые только и могло охватить его сознание, капитан добросовестно излагал их на многих страницах. В парадной двери дома в северном пригороде, куда адресовались эти письма, красовалось цветное стекло, а перед эркерными окнами располагался небольшой садик. За этот дом капитан платил сорок пять фунтов в год и не считал арендную плату слишком высокой, ибо миссис Макуир – претенциозная особа с тощей шеей и надменными манерами – кичилась своей принадлежностью к высшему обществу, и соседи признавали ее за настоящую леди. Втайне она смертельно боялась того времени, когда супруг вернется с намерением навсегда остаться дома. Под той же крышей проживали их дочь Лидия и сын Том. Эти двое едва знали отца. Он оставался для них редким гостем, имевшим привилегию курить трубку по вечерам в столовой и спать в доме. Долговязая девочка, пожалуй, стыдилась его, мальчик был откровенно равнодушен и проявлял это чувство с восхитительной прямотой, свойственной его сверстникам.

Между тем капитан Макуир писал домой с берегов Китая двенадцать раз в год, выражая нелепое желание, чтобы жена «передала привет детям», а подписывался всегда: «Твой любящий супруг» – с таким спокойствием, словно эти затертые от долгого употребления слова давно потеряли всякий смысл.

Моря, омывающие побережье Китая, узкие, изобилуют повседневными красноречивыми фактами: островами, песчаными отмелями, рифами, быстрыми изменчивыми течениями, – запутанными фактами, непростой язык которых тем не менее понятен всякому моряку. На капитана Макуира, приверженца точных фактов, этот язык оказал столь мощное воздействие, что он забросил свою каюту и практически жил на мостике, даже обедал частенько наверху, а спал в штурманской рубке. Там же сочинял он и письма домой. В каждом без исключения встречалась фраза: «В этом рейсе погода стояла отличная» – или подобное сообщение в несколько иной форме. Это удивительно настойчивое утверждение отличалось той же безупречной точностью, что и все остальные факты, содержащиеся в письмах.

Писал письма и Соломон Раут, только никто на борту не знал, сколь красноречивым он может быть с пером в руках, ибо у старшего механика хватало ума запирать свой письменный стол. Жена восхищалась его слогом. Детей у них не было, и миссис Раут, смешливая сорокалетняя женщина, крупная, с большой грудью, жила в небольшом домике близ Теддингтона вместе с беззубой и почтенной матерью мистера Раута. Она просматривала корреспонденцию за завтраком, оживленно блестя глазами, а интересные места радостно выкрикивала во весь голос, чтобы ее услышала глуховатая старушка, и каждую выдержку предваряла мощным вступительным аккордом: «Соломон говорит!» Она имела обыкновение выпаливать изречения Соломона также и чужим людям, приводя их в изумление незнакомыми цитатами с неожиданно шутливым тоном. В день, когда к ней явился с визитом новый викарий, миссис Раут улучила минутку, чтобы заметить:

– Как говорит Соломон, «механики, отправляясь в море, созерцают чудеса морской природы…»

Увидев, что гость изменился в лице, она умолкла на полуслове и вытаращила глаза.

– Соломон? Э-э-э… миссис Раут, – заикаясь, выговорил молодой человек и сильно покраснел, – должен признаться, я не…

– Это мой муж! – громогласно объявила она, откинувшись на спинку стула.

Поняв, в чем дело, миссис Раут неудержимо захохотала, прикрыв глаза носовым платком, а викарий сидел, пытаясь выдавить улыбку. Он редко сталкивался со столь жизнерадостными особами и теперь был глубоко убежден, что перед ним – безнадежно помешанная. Впоследствии они стали лучшими друзьями: поняв, что она не хотела быть непочтительной, викарий стал считать ее чрезвычайно достойной женщиной, а со временем даже научился стойко выслушивать мудрые изречения Соломона.

«На мой взгляд, – цитировала она своего Соломона, – куда лучше, когда шкипер – туповатый зануда, но не жулик. К дураку можно приловчиться, а жулик хитер и увертлив».

Столь легкомысленное обобщение Соломон вынес из одного частного случая, когда ему пришлось убедиться в несомненной честности капитана Макуира, которая сама по себе отличалась тяжеловесностью глиняной глыбы. Что касается Джакса, то, неспособный к обобщениям, не обремененный семьей и даже непомолвленный, он имел привычку изливать свои чувства старому приятелю, с которым работал прежде на одном судне (теперь тот служил вторым помощником на борту парохода, совершавшего рейсы в Атлантическом океане).

Прежде всего Джакс настаивал на преимуществах плавания в восточных морях, намекая на их превосходство над Атлантикой, яркими красками расписывал небо, море, суда и легкую жизнь на Дальнем Востоке. Пароход «Нань-Шань», по его словам, не имел себе равных.

«Мы здесь не носим нарядных мундиров, зато дружны, как братья, – писал он. – Обедаем все вместе и живем, как бойцовые петухи… Ребята из машины – все достойные парни, а старина Сол, старший механик, настоящий кремень! Мы с ним закадычные друзья. Что до нашего старика, то другого такого спокойного шкипера не найдешь. Порой можно подумать, что у него не хватает ума разобрать, где непорядок, однако ж это не так – ничуть не бывало. Он командует уже много лет. Явных глупостей не делает и управляет судном, никого не стесняя. Думаю, у него не хватает мозгов, чтобы получать удовольствие от ссор. Его слабостями я не пользуюсь – никогда до этого не унижусь. Не принимая в расчет его ежедневных обязанностей, он, по-моему, понимает не больше половины того, что ему говоришь. Мы иной раз над этим посмеиваемся. Правду сказать, скучновато с таким капитаном в долгом плавании. Длинный Сол говорит, что капитан неразговорчив. Неразговорчив? О господи! Да он молчун, каких поискать. На днях я разговорился под мостиком с одним механиком, а капитан, видать, нас слышал. Когда я пришел заступать на вахту, он вышел из рубки, осмотрелся, поглядел на бортовые огни, бросил взгляд на компас, сощурился на звезды. Он всегда так делает. А потом и спрашивает:

– Это вы только что разговаривали у левого борта?

– Да, сэр.

– С третьим механиком?

– Да, сэр, – отвечаю я.

Он отходит к правому борту, садится на свой раскладной стульчик под обвесом и где-то около получаса не издает ни звука. Только чихнул один раз.

Потом слышу – он поднимается и топает ко мне на левый борт.

– Не могу понять, как вы находите, о чем говорить, – заявляет он. – Битых два часа! Я вас не обвиняю. Люди на берегу целыми днями болтают, а вечером садятся и продолжают говорить за рюмочкой. Наверное, повторяют одно и то же по сто раз. Не понимаю.

Нет, ты слышал о чем-нибудь подобном? Он с таким недоумением расспрашивал. Мне даже жалко его стало. Но иногда он просто невыносим. Конечно, никому не придет в голову изводить его, даже если бы он того заслуживал, да он не заслуживает. Он так наивен, что, если бы тебе пришло в голову показать ему нос, он бы искренне недоумевал, что на тебя нашло. Однажды он сказал мне с очень серьезным видом, что не может понять, почему люди всегда поступают так странно. Он не понимает самых простых вещей, вот в чем дело».

Так писал Джакс своему приятелю, служившему на торговых судах в Западном полушарии, от полноты чувств и живости фантазии.

Он выражал свое искреннее мнение. Не имело смысла пытаться произвести впечатление на такого человека. Если бы на свете было много таких людей, жизнь показалась бы Джаксу скучным и неблагодарным делом. В своем мнении он был не одинок. Даже само море, разделяя добродушную снисходительность Джакса, никогда не преподносило неприятных сюрпризов этому молчуну, редко поднимавшему глаза и невинно странствовавшему по водам с единственной видимой целью – добыть пропитание, одежду и кров для трех человек, оставшихся на суше. Конечно, он был знаком и со скверной погодой. Как всем, случалось ему и промокнуть, и устать, и терпеть лишения, однако он быстро об этом забывал и в письмах домой неизменно сообщал о хорошей погоде. Однако ни разу еще не довелось ему увидеть неизмеримую мощь и безудержный гнев стихии, который истощается, но никогда не утихает, гнев и ярость разбушевавшегося моря. Капитан знал о них, как все люди знают о существовании преступлений и всяких гнусностей. Он слышал об этом, как слышал мирный обыватель о битвах, голоде и наводнениях, не понимая значения этих событий, хотя ему приходилось иной раз вмешиваться в уличную драку, оставаться без обеда или вымокать до нитки под ливнем. Капитан Макуир плавал по морям, как иные люди мирно проходят сквозь годы, чтобы в конце осторожно опуститься в тихую могилу. Они до конца своих лет не сталкиваются с вероломством, жестокостью и ужасом. Таких людей можно встретить в море и на суше, счастливых… или просто презираемых судьбой и морем.