Работа была творческой. Что-то она делала на свой страх, риск и фантазию, чему-то училась, много наблюдала, брала на заметку, компилировала – но в целом всё это можно было назвать красиво и исчерпывающе – ФЕЕРИЧЕСКАЯ БРЕДЯТИНА. Мешанина древних мифов с рекламой фасоли, натальная карта в проекции ваших снов… И люди всё это слушали! Слушали и кушали. Раскрывали рты и распахивали глаза. Люди хотели эффектов, тайн, чудес, мудрости – лёгкой чужой волшебной мудрости, за которую можно заплатить всего лишь деньгами, хорошими деньгами, а не хорошей жизнью, хорошим здоровьем, хорошей судьбой…

Да, это было счастливое время. Наверно, самое счастливое в её жизни. Котик (мамонт или слон!) – и салон! Тогда ей даже этот магический маскарад был в радость, была эйфория от эффекта, когда превращаешься в это Незнамо Что – в мистических символах, кармических ожерельях, мрачных перстнях – и когда это Незнамо Что незнамо что вещает, а все, кто бы они ни были, в страхе и трепете замерев – и предварительно заплатив! – слушают, слушают, слушают…

А потом… Потом суп с котом. Кота зовут Климакс. Климакс – кс – кс – кс…

Сегодня её уволили из салона. Долго терпели… Приливы, как назло, накатывали во время сеансов, и всё, что нужно для сеансов – три «Т», как смеялась Инна, Тупую Торжественную Таинственность – смывало этой приливной волной как щепку. Вещать, потея и задыхаясь? Разве что верещать…

Шагая сегодня из салона, Инна шагала в какую-то другую жизнь – где нет работы, нет мужа, нет жизни…

Впрочем, муж пока ещё был. Просто он был в рейде. Где-где? В рей-ДЕ. И рифма тут хорошая напрашивается, правильная. Что-что, а рифмовать Инна умела. Она много что умела, ничего не забыла, просто этому миру понадобилась не Инна с томиком Залесски и лекциями по генезису жанра, а Инна с феерической бредятиной и тоской в глазах по рейдящему крокодилу…

Она догадывалась, зачем он туда мотается. Поскольку не платят и не кормят (ахахах, амамам, но жрать бы уже, конечно, хватит), остаётся одно. Что? ТО.

Она никогда не пыталась держать его на коротком поводке, это было бы глупо, хотя бы потому что бесполезно. И вообще бесполезно, и втройне в Касацкой частности. Но теперь дело было не в поводке. И не в сексе. Теперь, когда она не могла – физически не могла, – теперь это было просто предательством. Человеческим предательством, а не сексуальной (о боже, даже от слова корёжит!) изменой. Как если бы она умерла – а он засаживал кому-нибудь прямо у неё на могилке… Фу!

Больше всего её мучили не унизительнейшие приливы (однажды – она была уверена – пот выест ей глаза, разъест одежду, всю одежду, дорогую одежду, красивую одежду), не головные и не сердечные боли (однажды – она это знала – сердце защемит и замрёт так, что больше не запустится, не заработает), больше всего её мучило именно это предательство. Эта картинка с могилкой…

Если бы она могла, она терпела бы через силу – всё, что бы он ни делал, тем более что делал он всегда одно и то же, а терпеть одно и то же лучше, куда лучше, чем когда тебе изменяет сама неизменность, рушится то, что строилось навсегда, – но она не могла. Её буквально трясти начинало от любого, даже случайного прикосновения. Господи, кто бы мог подумать, что всё так завязано на эти чёртовы гормоны! Мир, весь мир, а не только маленький туннельчик внутри стал сухим и не приносящим ничего, кроме жгучего беспокойства, беспокойного отвращения. И так хотелось понимания. Сочувствия. Чтобы кто-то выслушал, чтобы кто-то оградил от этого беспокойства и отвращения – просто присутствием, общим молчанием, общим вечером. Но вечер был одиноким. Одиноким и пьяным. Опять… Опять!

Инна как-то неудачно вскинула голову, и ей показалось, что комната, потолок кружатся, а она куда-то падает. Сидя-то? Да. Показалось. Не надо было пить… Она схватилась за одну из ручек секретера, и ящик распахнулся. Нижний. Оттуда посыпалось всё то, что она понапритаскивала из салона за шесть с хвостиком лет.

Вот они, магические погремушки… Зачем они ей? Когда тащила, не знала. Просто. Чтоб были. Ну а теперь, наверно, уже на память…

Отражалки, исполнялки, Ушки Тарарбера, карты, путеводилки, амулеты, связка перстней-оберегов… Вот такой перстень выпросил Касацкий, хотя Инна была против, чтобы он носил украшения на руках. Некрасивые руки, зачем привлекать внимание? На перстне сердечко, и этот кретин решил, что он призывает удачу в сердечных делах о чём – кретин! – не преминул ей сообщить, весело подмигивая. Трудно себе представить – трудно, но Инна представила, всё-таки представила, всё-таки не один год она с ним прожила, – но это скорее всего действительно была шутка, безобидная шутка, с сарказмом Касацкий просто не связывался…

Инна надела перстень. В высшей степени дурацкий. Вернее, в низшей – все атрибуты нижней ступени какие-то грубые, а это как раз «нижнеступенная» штучка. Оберег от Разъятия. Сердечко значит, что проклятье не подействует, что жизнь виновного сохранится. Ну, как «значит» – что вообще может значить то, что ничего не значит? Кусочек металла, рисунок на эмали…

– Сердечко – это жизнь, а не любовь, кретин Касацкий… – бормотала Инна, продолжая перебирать «игрушки». Она выуживала тоненькие дощечки с проклятьями, выудила уже довольно много – и вдруг надумала сложить из них домик наподобие карточного.

Получилось два этажа и крыша – двенадцать штук. Где-то должна была быть тринадцатая…

– Теперь бесплатно… – хмыкнула Инна, имея в виду то, что раньше она, по сути, занималась тем же самым – строила домики из дощечек, в которых не было никакого смысла, – только раньше за это ей ещё и платили. Тринадцатую она поискала и не нашла, махнула рукой – всё равно её некуда, непарную. – Та-дам. Готово. Домик… для Касацкого!

Ей вдруг понравилась эта идея, и она, расположившись поудобнее, обхватив руками колени, принялась мечтать (голова уже начинала болеть, надо было пить таблетки, или ещё алкоголь – и ясно, что не вино, а коньяк и побольше, – или попробовать лечь спать, но какие-то силы ещё оставались и она решила их дорасходовать):

– Больше всего на свете я хочу… я хочу… – голос у неё стал такой мечтательный, такой предвосхищающий, – чтобы всё вот это, ВСЁ ВОТ ЭТО с ним случилось. С Касацким. С моим уродливым толстым мужем, который… который…

Инна замолкла. Она ничего не могла понять: что-то происходило.

Начал мигать, а потом погас свет.

От домика пошло – поползло – тихое, но какое-то угрожающее шипение, – как будто он закипал.

Инна коснулась его – и отдёрнула руку. Горячо!

Домик разноцветно засветился – каждая дощечка своим цветом…

Это ещё что? Проклятья?

Но проклятья не могут заработать от того, что ты построила сарайчик и наговорила ерунды! Если уж согласиться с тем, что они вообще могут заработать – если сойти с ума и согласиться, но это-то, кажется, уже… – то нужен ритуал. Определённая система действий. Определённый порядок! И нет ни одного подобного порядка для того, чтобы запустить сразу двенадцать штук проклятий. Это невозможно. В принципе. Хотя бы потому что они противоречат друг другу!

Домик продолжал раскаляться, от него уже тянуло жаром, он уже не просто светился, а сиял, не шипел, а свистел, – было похоже, что он вот-вот взорвётся.

Инна швырнула в него тяжёлой позолоченной тарталеткой чистой прибыли, но та отлетела, как лёгонькое блюдце, и глухо звякнув, упала. Домик не пострадал, свистел, сиял.

– Я не хочу, не хочу, чтобы это случалось! Касацкий чист! Все проклятья сняты, нет ни одного! Касацкий чист, чист! – зачирикала Инна, почему-то зажмурившись и зажав уши. Как будто в надежде на то, что когда она прокричится-прочирикается и откроет глаза и уши, свечения-шипения больше не будет, оно пропадёт, как будто его и не бывало…

И оно пропало. Как будто его и не бывало. Свет включился. Гостиная была даже слишком обычной. Чересчур, с запасом. Как будто она притворяется и переигрывает… Инна потёрла виски. Голова болела уже сильно.

– Когда ж я сдохну… – поморщилась она, вся скорчилась и собралась поплакать. Но чуть погодя передумала. Выпрямилась и чётко, громко, твёрдо – может быть, твёрдо как никогда в жизни – сказала:

– Больше всего в жизни я хочу, чтобы сдох Касацкий. Чтобы он подыхал долго и тяжело. Долго – и тяжело. Чтобы он подыхал… от голода! Да. Чтобы уродливый толстый Касацкий подыхал от голода. – И она рассмеялась, легко и звонко. Ахахах, амамам, но жрать бы уже, конечно, хватит!

2. Динара и Васька

Динара стояла у окна. Василиса красила ноги.

– Васька, от твоего лака башка раскалывается!

– Это не от лака. Это от папы. Видно вон даже – на виске.

– Это не тот висок… Но тут тоже, да. Немножко.

– В висок бить нельзя.

– Куда можно?

… … …

– Мам.

– А.

– Ты хочешь, чтобы он возвращался?

– Мм.

– Мама! Хочешь или нет? Вот я, например, – не хочу.

– Какая ты. Нельзя быть такой сукой. Он же что-то там тебе подарил.

– Я выкинула. Он всех выгнал! Он должен был уже уехать, а сам взял и припёрся!.. Хорошо, когда его нет. Но он вернётся.

– Не бывает всё время хорошо.

– Редко бывает?

– Ох…

– Мама, не охай.

– Я же Охман…

– Я тоже Охман. Но я не охаю.

– А я да.

– А я нет.

– А я да.

– А я нет!

– А я…

– А я…

– А я…

– ААААААААААААА!!!

3. Роза

Роза стояла у окна. Курлыка, поглядывая на неё, доедал борщ.

Роза пообещала: поможешь мне с федералами, с меня жрачка и это твоё «курлык-курлык» – такие звуки он издавал в койке, а так, в остальном, нормальный мужик, даже работает, напарничает со сторожем на кладбище, что-то вроде его зама.

Помог. Мальчишка и толстяк лежали связанные, в подвале заброшенного барака. Они под проклятьем, поэтому должны умереть, но под оберегами, поэтому всё ещё живы. Если заснять на камеру, как они будут умирать, это можно хорошо продать. Можно попробовать продать – Роза таким никогда не занималась, только слышала. А теперь она хваталась за любую соломину. У Розы рак, рак горла, и ей нужны деньги.

Мысль про камеру стукнула в лысую Розину голову внезапно, в последнюю секунду, мальчишка почти снял колечки. Сначала эта мысль была даже не про камеру, а про пользу. Жалко стало, что его вот так, бесполезно разорвёт. Бесполезно и бесплатно… Хорошо, что она прихватила с собой баллончик. Хорошо, что пацан глуп и безобиден (по глупости попал, точно). А уж как хорошо, что, заглянув домой, Роза и глупого пьяного толстяка застала живым и невредимым! Она не слишком на это надеялась, а вот поди ж ты… Пшикнула и в него. Ну а дальше – хорошо, что она дружит с Курлыкой. Давно уже дружит. И живёт он всего через барак. И лысая она ему даже больше нравится…

Она, как болеть начала, стала островками лысеть – много-много островков, как на плешивой кошке. Советчицы присоветовали ей полностью голову побрить и купить дикого цвета парик, мол, тогда будут обращать внимание на цвет – первое внимание. А до второго ведь редко доходит…

У Курлыки доходило. Он стаскивал с Розы парик и водил ладошками по лысой голове, от этого курлыкал ещё больше.

Да, он человек неплохой, и без его помощи она бы не справилась. Он и тележку подогнал, и верёвку хорошую, крепкую, и связал как надо (наручникам не доверял), и место тихое показал – а надо-то ему всего ничего, ну погладит, ну присунет.

Доел… Ух и несёт же от него этим борщом.

Курлыка кряхтел и курлыкал, а Роза размышляла. В подвале темно, а чтобы заснять, надо чтоб видно. Хорошо видно! Хорошо бы и слышно – но из подвала ведь и на улице слышно будет…

Роза вздохнула.

– Кайфово? – замер Курлыка.

– Ага.

– Ну, вот…

– Лыка, – сладким голосом протянула Роза. То, что пришло ей на ум, в её лысую черепушку, было просто замечательно, просто отлично, такое только сам создатель мог подсказать, сам создатель, не иначе. Но сделать это мог только Курлыка. – Лыка, сможешь сделать кое-что? Сделаешь?

Он опять замер, но теперь в лёгком замешательстве. И так уже – тележка, верёвка, тащил, вязал…

– А я отсосу… – И лысина, не дожидаясь ответа, нырнула вниз.

Роза сосала и думала: когда рак займёт всё горло, она не сможет сосать. И борщ она кушать не сможет… Советчицы помогли чем смогли, боли нет, но вот что они сказали: рак – это клешни. Не важно, Роза, чувствуешь ты их или нет, они продолжают смыкаться. Они сомкнуться, Роза, на твоей шее, и покатится, Роза, прочь твоя голова…

Голову её поглаживал Курлыка. Он пах мочой, потом, сыром, прелой кожей и лез курчавыми волосами в нос и рот. Дышал животом. Чтобы выжить, надо чтобы всё получилось.