Зачем мне всё это нужно? Саргу я люблю, а девчонку даже не знаю. Просто… просто иногда так не хочется, чтобы что-то происходило. Моя милая Алиса называла это капризностью глупости. «Хочу, чтобы происходило», «не хочу, чтобы происходило» – происходит и всё! Так она говорила. Всё, что она говорила, я запомню навсегда. Некоторых вещей я вообще не умею забывать, так и спотыкаюсь о них. Нормальные люди (умные, нормально-умные) говорят так: я о них думаю. Ну, пусть будет так, думаю…

Охман орёт, что я долго, что хватит уже. Это да, хватит. Пора внутренне заткнуться. Затыкаюсь. Спотыкаюсь. Просто – каюсь. Почему-то мне жалко – девчонку, Алису, всех. А Охмана? И Охмана. Не знаю почему Охмана. Но жалко, точно… Хорошая сарга, даже с крошечек так… Ааа, блин, сарга, хорошая сарга, до свидания!

4. Научение

– Послушай, сынок. Послушай, пацанчик. Так ты у нас полудурок, да? Может, тебя и по голове-то бить нельзя? Нельзя, да? Так ты тогда браслетку свою на рукаве носи, а не под. Я ж не видел! Ты думаешь, я буду жрать твою наркоту? Думаешь, Касатка будет? Думаешь, ты, дурко с косичкой, в состоянии нас угостить? Угостить, да? Добрый? Щедрый, да? Это ты наркоман. Мы – нет. Ты пидор – и наркоман, потому что ты – полудурок! Заметь, я же сразу, сразу сказал, что ты пидор. Ты думаешь, я не понял, что ты не трахнул лишачку? Зря. Как хочешь, но зря. Это бы ей большое одолжение было. Это не девчонка, это шлак. Завтра её не будет. Скоро этого мусора в моей стране вообще не будет. Мы избавимся от них, уже избавляемся. Мы – санитары Федерации, слышал такое? От нищеты надо чиститься, как от грязи, иначе она ползёт и захватывает, её всё больше. Наползёт и захватит! Ничего от нас не останется…

– Как… как она нас захватит? – Я валяюсь на полу. В наручниках. Жутко болит голова. Вроде пришёл в себя. Не уверен, что пришёл… Голова…

– Как, говоришь? НАСМЕРТЬ. А теперь смотри сюда, пидорская твоя рожа, как нормальные мужики суку будут драть. Смотри и учись, наркоша…

Последний сон Охмана

Он никогда не мог понять, сон это или всё-таки воспоминание. Но снилось-вспоминалось это всегда после того, как он кого-нибудь «драл». И этот сон – или воспоминание – портило всю приятность, удовлетворение, давало осадок и тяжесть. Недоумение…

– Какой ты умненький мальчик… Вот какой ты умненький мальчик…

– Нет, там нельзя… – тянет он руку назад, пытаясь прикрыться. Ему года четыре или пять, и он вполне понимает: там трогать нельзя, не должны, это стыдно. Он стоит на четвереньках. На нём только коротенькая футболка.

Слышатся смешки.

– Он стесняется! Какой миленький. Личико, личико возьмите крупнее!

Что-то мелькает впереди, но ничего определённого не видно – яркий свет бьёт прямо в глаза.

Он устал так стоять. И коленкам больно – покрытие на полу совсем тоненькое.

Женский голос всё время повторяет, какой он умный, хороший мальчик, и иногда переговаривается с мужским. Мужчина как будто куда-то торопится, и женщина обещает, что да, вот уже сейчас…

Он начинает хныкать и пытается встать с четверенек, но его, как щенка, ставят обратно, на все четыре лапы.

– Ты скоро уже пойдёшь. Надо ещё немножко… Немножко постоять. Ведь это не страшно, нет? Совсем немножко. Ты постоишь, да?

Он почему-то соглашается. Эта женщина такая добрая.

Опять его касаются сзади. Мажут чем-то холодным.

– Ай, холодно!

Никто не отвечает. Но кто-то ловко подхватывает его под живот…

А потом происходит страшное.

Все «больно», которые были с ним раньше, оказываются совсем не больными. То были ненастоящие «больно», они были снаружи. А это – внутри. Совсем внутри. Совсем.

– Не… не… не надо!!! не… – его голос дёргается вместе с этими дёрганиями.

– Ну-ну, ещё немножко. – Его гладят по голове, но голова как будто не его, он чувствует эти прикосновения гдё-то совсем высоко, словно они на потолке, а сам он, весь, здесь.

На яркий свет в глазах накатываются разноцветные круги, много, очень много кругов – а потом один огромный, чёрный…

На этом сон обычно кончался. Кончился и сейчас. Всё, кончился.

И вдруг эта алая вспышка. Нет, раньше такого не…

5. Впечатлительность (повышенная)

– Подлецы и мерзавцы, не трогайте девушку! – кричу я и бросаюсь на Охмана и Касацкого.

Шутка.

Лежу и смотрю. Учусь. Слушаю тоже. Хотя сейчас слушать особо нечего, девчонка больше не повизгивает – переключились на рот. Ноги у неё, видите ли, грязные (в крови). И всё грязнее и грязнее…

Охмана я убью, это понятно. Решаю насчёт Касацкого. Не похоже, чтобы он старался сделать плохо девчонке, похоже, он старается сделать хорошо себе… Кончает (кажется, это в четвёртый, разрекламированный ещё в машине, раз) и отползает.

Зато у Охмана, смотрю, идея за идеей, теперь он про дубинку вспомнил.

Но идея плохая. Буквально пару раз загоняет, и всё совсем плохо. Девчонка, эта собакомышка с заячьим сердечком, ещё пару раз скульнув, теряет сознание.

Охман пытается привести её в чувство, трясёт и лупит по щекам, но нет, не получается. Он размышляет… По крайней мере, можно это предположить: замер, почесался…

Сейчас он похож на гориллу – на памятник горилле. На памятник горилле с тонкими чертами лица. Впрочем, они уже и не тонкие. Не знаю, как это может быть, но черты расползлись и поплыли…

Касацкий наливает, но Охман забирает у него бутылку и пьёт залпом, из горла. Долго. Допивает…

Крякает и, покачнувшись, усаживается на пол. Опять замер…

По-моему, он спит.

Точно, да. Спит.

– Ключ, – говорю я Касацкому. Тот смотрит на меня бараном, выкатив свои тёмные маслянистые глазки. Но вполне послушным бараном. – Что непонятно? Ключ от наручников.

Девчонка закашлялась и застонала.

– И саргу давай сюда. Хватит хлопать глазами, Касатка! Где сарга? Тащи сюда саргу и ключ!

Я подхожу к девчонке и сую ей за щеку – нет, совсем не то, что эти товарищи совали – а саргу.

Слишком много крови. Дураку понятно (и мне, полудурку, тоже), что не получится просто сказать «Ладно, Лада, вставай, всё кончилось». Нужна какая-то помощь.

– Касацкий, ты впечатлительный?

– Нет… Да, да!

– Ты чего больше хочешь: посмотреть, как я человека убиваю или пойти узнать, как они тут врачей вызывают?

– Ккаких врачей? Это шестой округ…

– Значит, посмотреть…

– Нет, нет. Я пойду.

– Ну так начинай уже! Слабонервных и детей просим удалиться. И стариков – тоже… Кстати, где старуха? – вдруг вспоминаю я. Даже не знаю, насколько это кстати…

– Какая старуха?

– Ладно. Будем считать, что она уже удалилась, – криво улыбаюсь я и направляюсь к Охману.

Касацкий несётся к двери…

6. Соседка

– Ладочка такая хорошая девочка была, такая сообразительная. Всё пирамидки строила… – (Всхлипывает.) – Лет семь ей наверно было, когда её мать пропала. Никто не знает, куда она делась, что произошло. Куда-то они ходили, а вернулась одна Лада. Тогда-то она и перестала разговаривать. – (Вздыхает, качает своей фиолетовой головой – у неё какие-то ненормальные волосы, бордово-фиолетовые и даже на вид страшно жёсткие кудряшки.) – Бабушка с ней возилась, к советчицам водила. Не помогло… А года полтора назад бабушка померла. Ладочка совсем одичала, исхудала очень. Мы её подкармливали как могли, правда, она и есть-то никогда не хотела. Даже сейчас, беременная…

– Беременная?

– Видишь? – Она проводит пальцами по бусинам на верёвочном браслете. – Календарник. Три месяца.

Некоторое время она, всхлипывая, крутит эту верёвочку на мёртвой Ладиной руке, потом зачем-то начинает рвать тряпки, валяющиеся вокруг, на полоски.

Что-то в этой соседке не так, не могу понять что. Как будто она ждёт чего-то. Прислушивается, приглядывается. Не хочет уходить… Что её тут держит? Любопытство? Два трупа. Грязь, кровища. Я…

Так вот зачем ей эти полоски: она их как-то хитро закручивает в цветочки и укладывает девчонке на голову, на грудь… Всё это так остро пахнет кладбищем, что я не выдерживаю:

– Не надо так делать.

– Почему?

– Просто не надо.

Она продолжает, и я отворачиваюсь.

Сначала я думаю о старухе – почему она мне мерещилась, но не знаю почему, не придумывается. Потом думаю о девчонке – о том, что видела девчонка, когда умирала. Это должно быть что-то хорошее, или красивое, или просто странное, но интересное. И ей точно не было больно, веточка работает быстро, помогает почти мгновенно. Даже маме помогала, когда ей уже ничего не помогало.

Охману тоже не было больно, хоть я и переживал, получится ли у меня – я уже убивал, но не заточкой и только один раз. Мне не хотелось, чтобы Охман мучился, я не собирался наказывать его. Честно говоря, кого бы я наказал, так это себя – за то, что я не крупнее раза в три; за то, что не сразу понял, чем всё это может кончиться; за то, что ошибся насчёт сарги; за то, что у меня не ортановые зубы и я не мог перегрызть наручники… Про зубы шутка.

Чтобы всё было мгновенно, я должен был попасть в продолговатый мозг. Это в основании черепа – там ямка такая на затылке, найти вполне можно, тем более на бесчувственно спящем и когда есть время. А время у меня было. Не сколько хочешь, конечно, но я рассчитывал на то, что вряд ли Касацкий всё будет делать бегом, а потом ещё сильно поспешит обратно. Резонно, кстати, рассчитывал. Он вообще не вернулся, остался у соседки. И ведь оставила! Пришла одна. Нет, она странная…

Охману я сказал: ну вот и всё. Крови почти не было. Заточка вошла как в тонкий картон. Я хорошо выбрал место, не зря повозился с волосами, пришлось сделать пробор на затылке, чтобы ориентироваться. Они очень мягкие. Немного лоснящиеся, серовато-светло-русые и мягкие. Очень… Алиса говорила, что у людей с мягкими волосами мягкий характер. Не знаю, как из него получилось то, что получилось. Он просто жрал чужую боль, раздувался от неё. Если жрать боль, будешь больным. Он был болен, а теперь умер…

Соседка продолжает возиться. Вредная зараза… Теперь она ещё и шепчет что-то. Очень быстро шепчет. Кажется, что слова налетают друг на друга и разбиваются в щепки, и эти щепки – острые, мелкие, опасные…

И вдруг я понимаю: а ведь звуки возни доносятся не от соседки. Шепчет – она, а возится… Кто возится? Кто может возиться в углу, где лежит Охман?!

Я поворачиваюсь. Да, это он, он шевелится… Это невозможно! Я, конечно, вполне официальный полудурок с сигналкой, но живое-то от мёртвого отличаю!

– Началось, – удовлетворённо комментирует соседка.

– Что началось?

– Проклятье. Я украсила покойницу и прочитала скорослов, вот проклятье и началось. Бабушку советчицы научили, оно простое. Проклятье Разъятия называется, на кусочки растаскивает. Всех виновников Ладочкиной смерти растащит, всех до одного!.. Что это ты так побледнел, касатик?

– Я не касатик. Касатик у вас дома сидит…

Это я про Касацкого. Наверно, я действительно сильно побледнел. Чувствую, как покалывает лицо…

А Охмана действительно растаскивает. Я вижу, как из-под тряпок ползут в разные стороны его руки и ноги – как будто их тащит кто-то невидимый. Слышен треск… Суставы ломаются…

– Ты побледнел, потому что тоже виноват, – каким-то даже кокетливым голосом выдаёт соседка.

– Думаете, меня тоже растащит? На кусочки? – интересуюсь я. Может, я и побледнел, но интересуюсь легко. Прямо даже как-то по-светски. Сам не знаю, как это у меня получается. Под треск суставов. Под нависшей тучкой неизвестности. А вдруг?.. Кого это самое проклятье может посчитать виновным? Мне вообще сюда ехать не следовало. Вина? Вина…

– Не растащит. Иначе бы уже… – говорит соседка немного погодя. Похоже, она разочарована. – Обереги, да? Поэтому ты и не боишься? – Она смотрит на мои руки. На кольца.

– Я не боюсь потому что не виноват.

– Хорошо. Не виноват, – согласно кивает она своей красно-лиловой головушкой. – Снимай колечки тогда. Нечего же бояться? Снимай.

Начинаю снимать (не получается, я уже и не помню, когда их снимал) и –

резкое движение,

её рука с баллоном,

пшикающий звук распыления,

влага на лице,

кисловато-металлический привкус яблока…

Всё плывёт и гаснет. Пропадает.

Темнота.