Он утверждал также, что ужас, который охватывает его при этих вопросах, отбрасывает его в интеллектуальном смысле на сорок лет назад, то есть примерно до минус десяти лет.
По спине у Дока побежали мурашки. Его знобило, и на глазах выступили слезы, как бывает при виде великой красоты. Глаза у нее были серые и ясные, и колыхались, плескались вокруг белого лица темные волосы. Так это в нем и застряло.
– Ты не понимаешь, – мягко сказал он. – Анри любит лодки, но он боится океана.
– А на кой ему тогда лодка? – спросил Хейзл.
– Он любит лодки, – сказал Док. – Но предположим, он кончит лодку. Все начнут спрашивать: «Почему ты ее на воду не спускаешь?» А когда он ее спустит,
Слово – это знак и морок, и мороком оплетены люди, встречи, фабрики, и деревья, и цветы, и пекинцы. Вещь становится Словом и оборачивается Вещью, но уже новой, оттого что она вошла в сказочную мережу. Слово заглатывает Консервный Ряд, переваривает, сблевывает, а Ряд уже вобрал ослепительный плеск зеленого мира и поднебесно-лазоревых озер.
Когда собираешь морских животных, попадаются такие плоские черви, до того нежные, что их не поймать – они разлезаются, как только их тронешь. Надо, чтоб они сами, своей охотой, наползли, натекли на лезвие ножа, и тогда уж можно стряхивать их в бутылку с морской водой. Наверное, эту книгу так и надо писать – подставить страницы, а повесть пусть сама на них течет.