Часть I. Судьбоносное пари

Глава 1. Поэт представлен и обособлен от своих товарищей

На исходе семнадцатого столетия средь полудурков и пижонов лондонских кофеен обреталась голенастая, нескладная каланча по имени Эбенезер Кук, амбициозная более, чем одарённая, и всё же более одарённая, нежели благоразумная; верзила этот, подобно его товарищам по дурости, нашёл звучание английской молви-матери достойным не трудов, но забав, а потому вместо того, чтобы применить себя к тяготам ученичества, овладел трюками стихоплётства и пачками штамповал на злобу дня куплеты, припудренные «Юнонами» и «Юпитерами», обвешанные тенькающими рифмами и до предельной тугости обтянутые метафорами.

Как поэт сей Эбенезер был не лучше и не хуже своих дружков, из которых никто не оставил после себя ничего, кроме личного потомства, однако четыре вещи отличали его. Первой была наружность: белёсые волосы и белёсые же глаза, кожа да кости, впалые щёки – таким он высился – нет, гнулся – на девятнадцать ладоней^[7]. Платье было добротного сукна и скроено хорошо, но висело на его остове, как рейковый парус. Цапля в людском обличии, с тощими членами и длинным клювом, он ходил и сидел в состоянии расслабленности суставов; каждая поза его преподносила сюрприз в смысле угла; каждый жест выглядел наполовину болтанкой. Вдобавок, и в лице его была несогласованность, как будто плохо сочетались черты: клюв от цапли, лоб от овчарки, подбородок торчком, челюсть туда же, водянисто-голубые глаза и жёсткие светлые брови – все они были себе на уме, вели себя как вздумается и принимали странные позы, которые часто не имели отношения к тому, что казалось его настроением. И все эти конфигурации были недолговечны, ибо черты лица, подобно непоседливым уткам, успокаивались не раньше, чем ха! зарумянятся и хи! задрожат, и никому не удавалось понять, что за этим кроется.

Вторым отличием был его возраст: если большинству подельников Эбенезера едва перевалило за двадцать, то самому ему к началу этой главы было около тридцати, но это не сделало его ни на йоту умнее, однако лет на шесть-семь извиняло меньше, нежели их.

Третьим было происхождение: Эбенезер уродился американцем, хотя с малых лет не видел места своего появления на свет. Его отец, Эндрю Кук Второй из прихода Сент-Джайлс-ин-Филдс графства Мидлсекс – краснорожий, белобрысый, заскорузлый старый потаскун со стеклянным взглядом и сухой рукой – провёл молодость в Мэриленде, будучи, как и его родитель, агентом английского промышленника и обладая острым чутьём на товары и острейшим – на людей; к тридцати годам он прибавил к угодьям Куков около тысячи акров доброго леса и пахотных земель на реке Чоптанк. Мыс, на котором всё это находилось, он назвал Кук-Пойнтом, а небольшой особняк, там построенный – Молденом. Женился он поздно и зачал близнецов, Эбенезера и его сестру Анну, мать которых (как будто столь неординарная отливка надломила форму) скончалась на сносях. Когда близнецам было всего четыре года, Эндрю вернулся в Англию, оставив Молден в руках смотрителя, и с этих пор занимался купеческим ремеслом, направляя на плантации собственных факторов. Дела его процветали, и дети были хорошо обеспечены.

Четвертым отличием Эбенезера от его кофейных клевретов были манеры: хотя никто из последних не был благословлён талантом в мере большей, чем нуждался, все приятели Эбенезера преисполнялись великого гонора, когда собирались вместе – декламировали свои вирши, чернили известных поэтов-современников (а также всех членов собственного кружка, которым случалось отсутствовать), похвалялись амурными победами вкупе с перспективами неминуемого успеха и в остальном вели себя так, что, не будь все прочие столы в кофейне заняты такими же хлыщами, рисковали бы выставиться презлокозненными нарушителями общественного порядка. Однако сам Эбенезер, хотя его внешность исключала какую бы то ни было незаметность, склонялся к неразговорчивости. Он был даже холоден. За исключением редких приступов болтливости, неохотно вступал в беседу, но казалось, что большей частью ему доставляло удовольствие просто наблюдать, как охорашиваются другие пташки. Некоторые принимали эту отстранённость за презрение, а потому она либо пугала, либо злила – в зависимости от уровня их личной самоуверенности. Другие видели в ней скромность, третьи – застенчивость, ещё кое-кто – творческую или философическую отрешённость. Будь дело в чём-то из перечисленного, то и говорить было бы не о чем, однако правда заключалась в том, что сия манера нашего поэта выросла из чего-то намного более сложного, и это оправдывает подробный рассказ о его детстве, приключениях и финальном крахе.

Глава 2. Замечательный стиль, в котором получил образование Эбенезер, и не менее замечательные результаты этого образования

Эбенезер и Анна росли вместе. Поскольку других детей в Сент-Джайлском имении не случилось, им было не с кем играть кроме как друг с другом, а потому они необычайно сблизились. Оба забавлялись одними играми и изучали одни предметы, так как Эндрю был достаточно богат, чтобы обеспечить им наставника, но недостаточно для раздельного обучения. До десяти лет они даже делили спальню – не потому, что в лондонском доме Эндрю на Пламтри-стрит или позднее, в Сент-Джайлсе, не хватало места, а потому что старая экономка миссис Твигг, бывшая сколько-то лет им гувернанткой, оказалась поначалу до такой степени захваченной фактом их близнячества, что поставила целью держать обоих вместе, а впоследствии, когда их увеличившиеся размеры и предполагаемая осведомлённость о порядке вещей начали её смущать, они до того полюбили общество друг дружки, что до поры ей приходилось уступать их сочетанным протестам при любом упоминании отдельных покоев. Когда же – по приказу Эндрю – разделение в итоге состоялось, оно свелось лишь к обустройству смежных комнат, дверь между которыми обычно держалась открытой, что позволяло беседовать.

В свете всего приведённого не удивляет, что даже после созревания между детьми было мало разницы, не считая телесных проявлений их полов. Оба были жизнерадостны, разумны и хорошо воспитаны. Анна казалась менее робкой, и даже когда Эбенезер естественным образом стал выше и физически крепче, она по-прежнему отличалась бо́льшим проворством и лучшей координацией, а потому обычно побеждала в играх, в которые они играли: то были волан, пятёрки или paille maille^[8]; сквейлз^[9], Мэг Меррилиз^[10], бирюльки и «засунь полпенни»^[11]. Оба были заядлыми книгочеями и любили одни и те же книги: из классики – «Одиссею» и «Метаморфозы», «Книгу мучеников» и «Жития святых»; из романов – «Валентина и Орсона»^[12], «Бевиса из Хэмптона»^[13] и «Ги из Ворвика»^[14]; легенды о Робине Гуде, Терпеливой Гризельде и Лесных Найдёнышах, а из сочинений новейшего времени – «Символ для детей» Джейнуэя, «Образец девственности» Батчилера и «Мудрую деву» Фишера, а также «Наследье пагубных пристрастий», «Предостерегающее наставление младому племени», «Книгу весёлых загадок» и, вскоре после их публикации, «Путешествие Пилигрима», а также «Войну с дьяволом» Кича. Наверное, будь Эндрю менее поглощён торговлей, а миссис Твигг – религией, подагрой и властью над остальной прислугой, Анна осталась бы при своих куклах и рукоделии, а Эбенезера отправили осваивать искусство охоты и фехтования. Но они вообще редко получали какие-либо предписания, а потому не слишком различали между занятиями, подобающими маленьким девочкам, и таковыми для маленьких мальчиков.

Их излюбленной забавой были игры в кого-то. Дома ли, снаружи, за часом час перевоплощались они в пиратов, солдат, святош, индейцев, августейших особ, великанов, мучеников, лордов и леди или любых иных существ, которые захватывали воображение; сценарии и диалоги выдумывали по ходу игры. Иногда эти роли держались по несколько дней, иногда – лишь считанные минуты. Эбенезер достигал особых высот в сокрытии вымышленной идентичности в присутствии взрослых, одновременно с достаточной наглядностью демонстрируя её Анне каким-нибудь невинным жестом или ремаркой – к её вящему восторгу. Так, они могли провести осеннее утро за игрой в Адама и Еву в саду, а если отец за обедом воспрещал им туда возвращаться – мол, грязно, Эбенезер понимающе кивал: «Грязь не самая беда, я видел ещё и змею». А маленькая Анна, отдышавшись, заявляла: «Меня-то она не испугала, а вот у Эбенезера лоб до сих пор мокрый», – и передавала брату хлеб. С наступлением ночи как до, так и после разделения комнат они либо продолжали разыгрывать роли (поневоле ограничиваясь диалогом, вести который в темноте нашли делом само собой разумеющимся), либо играли в слова, и этих забав существовало великое множество, от простеньких «Сколько слов начинается на „с“?» или «Сколько слов рифмуется с вокабулой „постник“?» до сложных шифров, обратного произнесения и вымышленных языков в более позднем детстве.

В 1676-м, когда им исполнилось десять, Эндрю нанял для детей нового наставника по имени Генри Берлингейм III – жилистого, кареглазого, чернявого юнца немногим старше двадцати: энергичного, напористого и недурного собой. Сей Берлингейм по необъяснённым причинам не закончил бакалавриат, однако размахом и глубиной способностей немногим уступал Аристотелю. Эндрю обнаружил его в Лондоне безработным и недокормленным, а потому, будучи всегда деловым человеком, сумел за мизерную плату обеспечить отпрыскам наставника, способного петь партию тенора в мадригалах Джезуальдо^[15] так же запросто, как препарировать полевую мышь или проспрягать глагол «быть» по-гречески. Близнецы мгновенно расположились к нему, а он, в свою очередь, всего за несколько недель так привязался к ним, что Эндрю позволил ему – без повышения жалования – преобразовать маленький летний павильон, что находился на земле Сент-Джайлского поместья, в помесь жилья с лабораторией и даровать подопечным своё полное внимание.