Часть II. Путешествие в Молден

Глава 1. Лауреат приобретает тетрадь

Какие бы тревоги и влажные ночные сомнения не нарушали покой Лауреата, наутро, когда над Лондоном взошло солнце, все они рассеялись вместе с туманом, что покрывал Темзу. Он проснулся в девять, освежённый душой и телом, а стоило ему вспомнить события предыдущего дня и свою новую должность, как Эбенезер преисполнился восторгом.

– Бертран! Эй, Бертран! – позвал он, спрыгивая с постели. – Ты там, приятель?

Слуга мгновенно появился из соседней комнаты.

– Хорошо ли вы спали, сэр?

– Как безмозглый младенец. Что за утро! Оно меня очаровывает!

– Мне показалось, вас ночью рвало.

– Боже, да это, наверное, кислое пиво в «Локетс» или кружка зелёного эля, – беззаботно ответил Эбенезер. – Подай-ка рубашку, а? Вот молодец. Что может быть лучше, чёрт побери, свежевыглаженного и чистого белья?

– Чудо, что вы её сбросили прямо такой. Но сколько слышалось стонов и завываний!..

– В самом деле? – Эбенезер рассмеялся и начал неторопливо одеваться. – Нет, не эти, сегодня из вязаного хлопка. Говоришь, завываний? Без сомнения, мне снился какой-то кошмар, я не помню его. Ничего такого, чтобы посылать за лекарем или попом.

– За попом, сэр?! – воскликнул Бертран с некоторой тревогой. – Значит, они правду говорят?

– Может быть, да, а может и нет. Кто «они» и о чём рассуждают?

– Кое-кто сказывает, сэр, – без запинки ответил Бертран, – что вы поступили на службу к лорду Балтимору, который всему свету известен как знаменитый папист, и что должность он вам дал лишь при условии, что вы обратитесь в римскую веру.

– Однако! – Эбенезер обернулся к нему, не веря ушам. – Какая гнусная клевета! Где ты этого наслушался?

Бертран зарделся.

– Прошу прощения, сэр, вы могли обратить внимание, что я, пусть и холостяк, не вполне лишён интереса к дамам, и, говоря откровенно, у нас с одной юной горничной снизу имеется, так сказать…

– Понимание, – нетерпеливо докончил Эбенезер. – По-твоему, мошенник, я об этом не знаю? Думаешь, я не слышал, как по ночам вы двое ворочаетесь и обжимаетесь в твоей комнате, когда считаете, что я сплю? Да вы мёртвого разбудите, ей-богу! Если моя жалкая отрыжка не дала тебе час поспать, то это даже не сотая доля того, чем я обязан вам двоим! Это она наплела тебе небылиц?

– Да, – признал Бертран, – но придумала не сама.

– Тогда откуда всё пошло? К делу, приятель! Печально, когда поэт не может принять почести без того, чтобы немедленно не пострадать от клеветы завистников, или подпустить безобидную метафору без того, чтобы его слуга не завопил о папизме!

– Молю о прощении, сэр, – сказал Бертран. – То было не обвинение, а лишь забота: я счёл своим долгом сообщить вам о россказнях ваших врагов. Дело в том, сэр, что моя Бетси – малышка пылкая и страстная – имеет несчастье быть замужем, причём за холодным сухарём, у которого из страстей только амбиции да скаредность, и который пусть даже приносит домой дополнительный грош, на ласки скуп так же, как на монеты. Такой уж он добытчик, что после дня работы на таможне подмастерьем клерка ради лишней кроны полночи играет потом на скрипке в «Локетс», а дома оправдывается – мол, это на чёрный день, когда Бетси окажется с ребёнком. Но святые угодники – это отнимает столько времени, что он едва её видит, и столько сил, что елдак не поднять, когда всё-таки видит! Мне показалось, что грешно понапрасну тратить время, взирая, с одной стороны, на бедную Бетси – одинокую и томящуюся по мужчине, а с другой – на её муженька Ральфа, который бесцельно копит деньги, потому я, как праведный самаритянин, сделал для них обоих всё, что мог: Ральф водил своим смычком, а я – своим.

– Как это, негодяй? Для обоих?! Невелика услуга мужу – наградить его рогами! Какое злодейство!

– Ах, сэр, совсем наоборот, если позволите так выразиться: я сделал для него двойное благо не только тем, что вспахал его поле, которое иначе пропало бы, но и засеял его, и по всем признакам урожай окажется щедрым. Судите сами, сэр, прежде чем называть меня чудовищем: парень только и знал, что тянуть неблагодарную лямку, не находя в том никакой радости, кроме удовлетворения от заработка. Он приходил домой к жене, которая придиралась, бранила его за недостаток любви и собиралась бросить, что стало бы для него смертельным ударом. Теперь же Ральф трудится усерднее, чем прежде, и горд, как павлин, что на подходе сынок, а его делопроизводство и скрипичная игра превратились из обыденного труда в королевский спорт. Что касается Бетси, то раньше она только пилила мужа и гавкала на него, а нынче сделалась прямо сахарная головка и вскакивает по любому мужнину капризу или причуде; она не бросит его даже ради герцога Йоркского. И он, и она стали куда счастливее.

– А ты – богаче на любовницу, которая не стоит тебе ни фартинга, – добавил Эбенезер, – и от которой ты можешь безнаказанно получить целый выводок ублюдков!

Бертран, поправляя господину шейный платок, пожал плечами.

– Выходит, да, – признал он, – хотя я слышал присловье, что добродетель – награда сама себе.

– Так значит, историю сочинил этот скрипач-рогоносец? – вопросил Эбенезер. – Я отведу негодяя в суд!

– Нет, это просто сплетня, которую он давеча ночью передал Бетси, а она – мне с утра. Он услышал её от пропойц в «Локетс» после того, как тосты закончились, а вы ушли.

– Вопиющая злокозненность и зависть! – вскричал Эбенезер. – Ты веришь этому?

– Боже упаси, сэр, не моё дело, каких убеждений вы придерживаетесь. Признаюсь, после слов Бетси я задался вопросом, не были ли все эти ночные стоны и завывания вашей схваткой с собственной совестью или каким-нибудь странным папистским обрядом, потому что знаю – у них таких выше крыши на каждый день. Но поистине, думаю-с, для него будет просто выгодной сделкой согласиться на суеверные клятвы, если таково условие получения должности. Всем нам рано или поздно приходится договариваться с миром. Всё имеет свою цену, а ваша была небольшой, ибо ни милорд Балтимор, ни любой другой иезуит не умеют читать в вашем сердце. Все, что от вас требуется – напевать ему его песенки, когда окажется рядом, а что до остального мира, то никого не касается ни пост, который вы занимаете, ни чего он вам стоил, ни кто вас на него назначил. Помалкивайте об этом, получайте жалование, а Папу и мир пошлите к чёрту.

– Создатель, да вы послушайте этого циника! – ответствовал Эбенезер. – Говорю же тебе, Бертран, я не заключал с лордом Балтимором никакой сделки, равно как не заключал никаких взаимовыгодных обменов. Сегодня утром я не больше папист, чем был на прошлой неделе, а что до жалованья, то моя должность не принесёт мне ни шиллинга.

– Это солиднейшая отговорка, если кто-нибудь спросит, – понимающе кивнул Бертран.

– Это всего лишь правда! И я настолько далёк от того, чтобы держать моё назначение в тайне, что собираюсь объявить о нём всем и каждому – с поправкой на скромность, конечно.

– Ах, боюсь, вы пожалеете об этом! – предостерёг Бертран. – Если сами расскажете о должности, то будет бесполезно отрицать, что вы перешли в паписты, дабы её заполучить. Мир верит тому, что ему нравится.

– И ничто его не влечёт, кроме клеветы, злобы и фантастических обвинений?

– Это не такая уж фантастическая история, – заметил Бертран, – хотя учтите, я не называю её правдивой. История больше творится тайными рукопожатиями, нежели сражениями, декларациями и воззваниями.

– Нет! – воспротивился Эбенезер. – Такие наветы – оружие посредственностей против талантов. Эти хлыщи из «Локетс» клевещут на меня ради самоутешения! Что же касается твоей циничной философии, которая усматривает заговор в любом продвижении по службе, то мне сдаётся, это принятие желаемого за действительное, та черта бытового ума, что приписывает всему миру те драмы и тёмные страсти, которых не обнаруживает в собственной деятельности.

– Вся эта философия выше моего понимания, – сказал Бертран. – Я знаю только то, что говорят.

– Папизм, воистину! Боже правый, меня тошнит от Лондона! Достань мой дорожный парик, Бертран, я больше не вынесу здесь ни дня!

– И куда вы отправитесь, сэр?

– В Плимут, к полуденной карете. Позаботишься упаковать и погрузить мои сундуки? Боже милостивый, как мне выдержать ещё хоть утро в этом порочном городе?

– Так скоро – и в Плимут, сэр? – переспросил Бертран.

– Чем скорее, тем лучше. Ты нашёл место?

– Боюсь, что нет, сэр. Моя Бетси говорит, что сезон неподходящий, а место нужно брать не первое попавшееся.

– Ах, ладно, невелика беда. Эти комнаты сняты до апреля, можешь свободно пользоваться. Жалованье выплачено вперёд, и я найду тебе ещё крону, если багаж поспеет к плимутской карете вовремя.

– Благодарю, сэр. Клянусь, мне не хотелось бы, чтобы вы ехали, но можете на меня положиться, ваше имущество будет погружено в карету. Пресвятая Мария, не скоро же я найду столь галантного господина!

– Хороший ты парень, Бертран, – улыбнулся Эбенезер. – Если бы не скудное довольствие, я взял бы тебя в Мэриленд.

– Ей-богу, сэр, кишка у меня тонка против медведей и дикарей! Уж пожалуйста, я останусь, и пусть моя Бетси утешает меня после потери вас.

– Тогда удачи, – сказал Эбенезер на выходе, – и пусть твой сын будет крепким малым. Сюда я не вернусь: собираюсь провести всё утро в поисках тетради для путешествия. Быть может, увижу тебя на почтовой станции.

– Всего вам доброго, сэр, и прощайте! – ответил Бертран.

Навет вероломных друзей раздражал, но он вылетел из головы, едва Эбенезер шагнул через порог. День был слишком хорош, настроение слишком приподнято, чтобы сильно переживать из-за обычной зависти. «Оставим мелкие мысли мелким умам», – сказал он себе и так перестал брать случившееся в расчёт.

Куда более важным было дело насущное: выбор и покупка тетради. Вчерашний превосходный образ, который он хотел увековечить для будущих поколений, успел изгладиться из памяти; сколько же других пролетели в его сознании за годы, как милые женщины через комнату, и сгинули навсегда? Такое впредь недопустимо. Пусть рифмоплёты и дилетанты пестуют ту беспечную плодовитость, которая глумится над записями и тетрадями: художник зрелый и целеустремлённый поступает иначе, он сохраняет каждую жемчужину, что исходит из материнского кладезя воображения, а на досуге просеивает каменья и отделяет алмазы крупные от тех, что помельче.

Он отправился в заведение некоего Бенджамина Брэгга, в «Знак Ворона» на Патерностер-роу – то был печатник, книготорговец и продавец канцелярских товаров, у которого исправно бывали и Эбенезер, и его товарищи. Лавка представляла собой координационный центр для литературных сплетен; сам Брэгг – нервозный человечек под сорок, с медовым голосом и ясноглазый, о котором ходили слухи, будто он содомит – знал в городе буквально каждого субъекта с литературными претензиями и, хотя был, в конечном счёте, обычным торговцем, его расположения искали многие. Эбенезер чувствовал себя там неуютно с момента первого представления владельцу и клиентуре несколькими годами раньше. До вчерашнего дня он неизменно придерживался, как минимум, двух мнений о собственном таланте, как и вообще обо всём: с одной стороны, был уверен (благодаря стольким экстазам до мурашек и стольким наплывам вдохновения!) в том, что благословлён величайшим со времён слепого Джона Мильтона^[96] даром и обречён единолично взять литературу за ягодицы и поставить на дыбы; с другой стороны, он с той же убеждённостью (из-за стольких эпизодов уныния, часов бесплодной тупости и полного застоя!) считал, что и таланта лишён начисто, не говоря уж о гениальности – мямля, бестолочь, безмозглый позёр, подобный многим другим. Визиты же к Брэггу, чьи уравновешенные завсегдатаи в мгновение ока низводили Эбенезера до невнятного бормотания, исправно склоняли его к мнению второму, хотя в иных обстоятельствах он мог истолковать их сметливость к своему преимуществу. Так или иначе, Эбенезер привык скрывать смущение под маской застенчивости, и Брэгг вообще редко обращал на него внимание, потому его немалому удовлетворению послужило то, что на сей раз, когда он вошёл в лавку и осторожно попросил одного из учеников показать ему какие-никакие тетради, хозяин лично отослал мальчугана прочь и покинул невысокого, без парика покупателя, с которым болтал в намерении обслужить персонально.

– Дорогой мистер Кук! – вскричал он. – Вы просто обязаны принять мои поздравления с вашим выдвижением!

– Что? Ах, да, в самом деле, – скромно улыбнулся Эбенезер. – Как вы узнали так скоро?

– Так скоро! – пропел Брэгг. – Об этом говорит весь Лондон! Я услышал вчера от дорогого Бена Оливера, а сегодня – от двух десятков других. Лауреат Мэриленда! Скажите, – молвил он с подчёркнутым простодушием, – чьё это распоряжение – лорда Балтимора или короля? Бен Оливер заявляет, будто Балтимора, и клянётся, что перейдёт в квакеры и получит такое же в Пенсильвании от Уильяма Пенна!