Оригинальное название:

The Sot-Weed Factor / John Barth

© John Barth, 1960

© Смирнов А. К., перевод, 2025

© Выргород, оформление, 2025

* * *

Предисловие Автора для издания «Anchor Books»

Это смахивает на движущий элемент ситуации – вредоносной, скорее всего, сомнительной или потенциально опасной: «китайский синдром», «французский связной», «торговец [фактор] дурманом»^[1]. И действительно: «sot-weed» – дурманный сорняк – (сленговое название табака, принятое в американских колониях, как повелось именовать «дурью» или «травкой» марихуану в позднейшие времена) был назван так за наркотические и затягивающие свойства, которые сообщили ему столь великую популярность в Старом Свете, когда его доставили туда из Нового, что табак стал не только главной товарной культурой среднеамериканских колоний, но на какое-то время и собственно монетой – самым средством обмена. То был сорняк, которым быстро одурманились и Европа, и белая Америка, а также экономика и сельское хозяйство колониальных Мэриленда и Виргинии. Роберт Бёртон^[2] пишет в своей «Анатомии меланхолии» (1621): «Табак – божественный, редкий, сверхпревосходный табак, что превыше всего… панацея, съедобное злато и философский камень, действенное средство от всех недугов. Хорошее рвотное, признаю; целебная трава, коль надлежащим образом приготовить, своевременно принимать и применять в медицинских целях, но, коль скоро большинство обычно злоупотребляет им, как элем – пропойцы, он есть чума, бедствие, свирепый истребитель имущества, земель, здоровья; адский, дьявольский и проклятый табак, разорение и гибель для тела и души».

А три столетия спустя, году в 1915-м, американский студент Грэм Ли Химмингер пишет в «Froth»^[3] – газете Университета штата Пенсильвания:

 
Табак – сорняк, от которого вред. Мне любо.
В нём ничего полезного нет. Мне любо.
С него стройнею, с него тощаю,
С него на репе волосья теряю
И хуже отравы не наблюдаю.
Мне любо.
 

Однако в английском языке американского колониального периода словом «фактор» обозначался торговый агент (и это остаётся первым определением слова в моём настольном словаре, хотя я ни разу не слышал, чтобы его употребляли в этом смысле). Так, например, местечко под названием Мус-Фактори^[4], провинция Онтарио, является не предприятием по разделке и переработке лосей, но бывшим постом меховой торговли в лосином краю; а фактором дурмана в Мэриленде семнадцатого-восемнадцатого веков был человек, который обменивал партии английских товаров на бочки табака с заливных плантаций.

Одним таким малым выступает незадачливый герой сочинения, которое, по общему мнению, считается самой первой американской сатирой: это резкая и весёлая повествовательная поэма, и её полное заглавие (в наиболее доступном издании) выглядит так: «Торговец Дурманом или Путешествие в МЭРИЛЕНД, САТИРА. В коей описываются законы, правительство, суды и установления местности, а также строения, праздники, проказы, забавы и пьяные выходки обитателей той части Америки. В комических стихах. За авторством Эбен. Кука, Джент. ЛОНДОН: отпечатано и продаётся Б. Брэггом в „Вороне“ на Патер-Ностер Роу. 1706. (Цена 6 п.)». Рассказчик – молодой человек, которому изменила удача:

 
Измена, Рок, пустой Кошель,
С родных Полей гоним взашей….
Проклятьем беззаконным связан,
Проститься с Миром старым я обязан.
 

Он прибывает в прославленный Новый Свет попытать счастья в торговле табаком, но вместо ухоженного Эдема в его обычном описании колониальной американской прессой – страны благородных дикарей, честных торговцев, цивилизованных плантаторов и их благонравных спутниц на прекрасных плантациях – обнаруживает, что прибрежный Мэриленд – место варварское и зловонное. От индейцев разит медвежьим жиром; колонисты – пьяное, скандальное, безграмотное жульё, гостеприимству которого не следует доверять; их женщины распутны, суды продажны. Среди прочих невзгод у новоиспечённого торговца дурманом отбирают одежду, собаки загоняют его на дерево, москиты жалят; его едва не сводит в могилу сенная лихорадка, столь часто гибельная для приезжих, и вот в итоге он остаётся ещё и без товара. Человек разорённый, он садится на корабль, который отбывает на родину с «…брегов, где не сыскать благоразумья, в упадке нравы, всюду скудоумье…» Поэма заканчивается его проклятьем:

 
Пусть будет гневом Божьим край сожжён,
Где ни мужей нет праведных, ни жён!
 

За два последних десятилетия специалисты по американской литературе раннего периода свели воедино немало сведений об авторе сего сочинения: взять, например, «Литераторы колониального Мэриленда» Лео Лемея (1972) и «Эбенезер Кук: дурманный устав» Эдварда Г. Коэна (1974). Однако в 1956-м, когда я собрался написать роман на основе его сатирической поэмы, об «Эбен. Куке» было известно немногое помимо того, что он обычно писал свою фамилию с концевым «e»: «Cooke» (в отличие от вышеприведённого заглавия на титульном листе).

Это имя фигурирует в ряде бумаг, касающихся мэрилендских сделок с недвижимостью, а также в других официальных документах и петициях последних десятилетий семнадцатого века и первых – восемнадцатого, равно как в «Торговце дурманом» и горстке других сочинений: это четыре бессистемные элегии (подписывая которые, он завлекающе прибавляет к своему имени титул «Лауреата Мэриленда»); не столь забавная сатира на восстание Бэкона в Виргинии^[5]; по́зднее и довольно тяжеловесное продолжение «Торговца…» – «Дурман воскресший» (1730), где «старый Поэт» оплакивает истребление мэрилендских лесов и тамошних пахотных земель вследствие неуёмного разведения табака, и пересмотренная, менее ядовитая версия самого «Торговца дурманом». Вероятно, он родился в Англии и практиковал право в Мэриленде, где владел собственностью его отец, Эндрю Кук; похоже, что у него имелась сестра Анна, которой эта собственность была завещана в совместное пользование (впоследствии они её продали). После выхода в 1731-м исправленного издания «Торговца дурманом» его имя в архивах того периода больше не появляется. Нет никаких записей о его кончине и погребении.

Кук-Пойнт – длинная, узкая, изрядно вытравленная полоса лесов и сельхозугодий, где широкая река Чоптанк впадает в ещё более широкий Чесапикский залив – был назван так Эндрю Куком, который в 1660-х обустроил здесь тысечеакровые заливные поля и особняк. Место находится примерно в десятке миль вниз по реке от Кембриджа, на восточном побережье Мэриленда, где я родился и вырос; я знал это название (за исключением концевого «е», опущенного позднейшими картографами) и местную географию задолго до того, как сколько-то ознакомился с его историей. К концу моего литературного ученичества сложился амбициозный, как у Боккаччо, замысел: написать сто очерков о моей заболоченной родине, охватив все периоды её известной истории; в ходе же изысканий я наткнулся на «Торговца дурманом» Эбенезера Кука и набросал несколько рассказов, исходя из предположения, что незадачливым повествователем был сам поэт, которого я представлял прибывающим в колонию с невинностью вольтерова Кандида – хотя, возможно, и не с его программным оптимизмом.

Крупнейший проект оказался за пределами моих способностей; я бросил его на полпути, но сохранил рукопись и соответствующие историографические наработки для возможного использования в будущем. После этого я почти сразу, в 1954-м, обрёл более подходящий тон и с лёгкостью и быстротой, которые ныне меня удивляют, написал первые два романа из опубликованных: «Плавучая опера» и «Конец пути». Основа их местечковая, но не историческая: это короткие и относительно реалистические романы, созданные в духе того, что вскоре стало именоваться «чёрным юмором». На деле же я тогда жизнерадостно считал их не только пессимистическими, но и нигилистическими. Когда же они были готовы, я с бодрым оптимизмом двадцатипятилетнего юнца усмотрел в них две первые трети воображаемой нигилистической трилогии, в которой они составят нигилистическую комедию, нигилистическую… ну, вряд ли трагедию – назовём это катастрофой – и нигилистическую… что?

Быть может, фантасмагорию. Я вернулся к тем самым отложенным историям об Эбенезере Куке и, пересмотрев их антигероя с «нигилистической» позиции «Плавучей оперы» и «Конца пути», задумал и впрямь экстравагантный роман: такой, где множество мелодий двадцатого века будут переаранжированы в стиле восемнадцатого. Мелодии были знакомые, американские, не все современные: трагедийность невинности, комичность опыта, Новый Свет (не новый для его уроженцев) против Старого (тогда ещё нового для меня), проблематика личной и национальной идентичности. Стиль станет эхом такового у крупных романистов-эксцентриков восемнадцатого столетия, особенно Генри Филдинга – манера и напор, весьма отличные от тех, что присутствовали в моих первых двух книгах. Целью же было завершить мою «трилогию» чем-то вроде нарративного взрыва, если я справлюсь с ним: историей, по меньшей мере, столь же запутанной и, если возможно, столь же энергетически заряженной, как «Том Джонс» Филдинга; романом достаточно толстым, чтобы издатели печатали заглавие поперёк, а не вдоль корешка^[6]! Те ранние романы отняли у меня по полгода каждый; я прикинул, что новый займёт года два.

Ушло четыре – на погружение в «Архивы Мэриленда», прочие документы, на исследование истории колониальной Америки, а также на изучение деятельности великих изобретателей английского романа и, разумеется, на фразы, абзацы и страницы образующегося труда, концепция которого весьма изменилась по мере того, как я волочил несчастного торговца дурманом по тернистой тропе сюжета. Так, я пришёл к пониманию, что истинной темой была невинность, а вовсе не нигилизм, и так было всегда, хотя я оставался слишком невинен сам, чтобы осознать сей факт. Если вдаваться в частности, то я стал лучше понимать то, что назвал «трагедийностью» невинности: она представляет собой (или может представить) опасность, даже преступность; затягиваясь или подкрепляясь искусственно, она делается остановкой в развитии, потенциально губительной для самого невинного и тех, кто находится рядом, невинны они или нет; ценить же в нациях, как и в индивидах, надлежит не невинность, но мудрый опыт.

Помимо этого, из всех моих домашних наработок и фразотворчества родилась ещё одна, непредусмотренная тема. Мой Эбенезер Кук не просто наивный (и запрограммированно непорочный) торговец табаком, терпящий невзгоды в Новом Свете; он также – несмотря на его глупость, заблуждения и невинные притязания – писатель, убеждённый если не в собственном даре, то в призвании. Возвращая утраченное имение через пожертвование всё более формальной невинностью, он также тяжким трудом усваивает некоторые факты литературной жизни, обнаруживая подлинный голос под всем своим риторическим позёрством и претенциозностью, открывая свою истинную тематику и наиболее пригодную форму – короче говоря, становясь писателем, которым ранее невинно себя считал.

Как оно было и со мной.