Хотя эти сведения позволяют наметить общий временной и географический контекст книги, Бейкер легко выходил за их рамки. Свобода, с которой автор обращался с материалом, побудила некоторых читателей воспринимать «Сапсан» как художественное произведение. Этот авторский прием не только создал слой неопределенности, которая сбивает с толку читателей, склонных к буквальному восприятию, но и сделал книгу удивительно универсальной. Если она и не совсем вневременная, то будто бы меняется вместе с читателем: каждое новое поколение находит в ней не меньше смысла и глубины, чем предыдущее. Отказавшись привязывать своих птиц к конкретной местности, Бейкер отпустил их на волю и сделал столь же неуловимыми, как их настоящие собратья. Великолепный ландшафт, который он описывает, мог бы находиться где угодно. Читатель волен перенести воображаемый «брод» или «Северный лес» из книги Бейкера на побережье Швеции, в Калифорнию, Квебек или даже Австралию. Очистив текст от избыточных деталей, Бейкер написал мифическую историю поисков мифической птицы – историю, которая одновременно не знает границ и остается подлинной.

Есть особая ирония в том, что обвинения в подтасовке фактов или прямом обмане совершенно не соответствуют замыслу работы Бейкера – он опровергает их чуть ли не каждым предложением. Вся его работа пронизана почти судебной дотошностью в стремлении запечатлеть правду о встречах с птицами, природой и землей – и в этом у него мало соперников не только среди британских писателей, но и во всей англоязычной литературе. Заглядывая в пронзительные лимонные глаза домового сыча, Бейкер замечает, что «черный зрачок был той же ширины, что ярко-желтая радужка». Он находит свежий трупик бурозубки и отмечает, что «на пушистом сером меху остались отпечатки когтей» пустельги.

В «Летнем холме» стремление Бейкера к точности проявляется еще очевиднее. Свободная форма книги словно подчеркивает, что автор отбросил все лишнее ради поиска ответа на один-единственный вопрос: как натуралист может передать словами то, что он видит и испытывает? Именно эта верность замыслу ценой отказа от всего остального, вероятно, и привела к тому, что эта книга сегодня оказалась почти забыта. Но в то же время именно бескомпромиссный поиск подлинного языка наделяет ее странной, но неоспоримой магией.

В «Сапсане» Бейкер пишет: «Труднее всего видеть то, что есть на самом деле». В этом, коротко говоря, и заключается философия, пронизывающая все его творчество. Примечательно, что он никогда не подкрепляет свои наблюдения, мысли или чувства ссылками на других авторов. Бейкер не пользуется услугами посредников, а проникает в самую суть момента, чтобы извлечь из него прозу, поражающую одновременно изобретательностью, ясностью и невероятной точностью. Иногда его умение замечать самые тонкие перемены подкупает именно простотой. Так, в «Сапсане» (запись от 2 апреля) он пишет: «Весенний вечер; воздух мягкий, просторный». 27 марта он видит пасущегося кролика, который «раздулся от болезни», а солнечный свет в тот же день называет «тихим». Полностью фраза звучит так: «Тихий свет блестел на отступающей воде».

Иногда дело не столько в языке, сколько в самом строении предложений – оно оказывается поразительно изобретательным. Классический пример – то, как Бейкер передает завораживающий эффект, который создают стаи куликов на приливном иле, а также их хаотичную, беспорядочную, лишенную четкой формы природу:

В криках тулесов слышится вялая, но неотступная печаль. Поднимаются камнешарки и чернозобики. Двадцать больших улитов пролетают в вышине и кричат; серо-белые,  словно чайки, словно небо. Малые веретенники летят вместе с кроншнепами, песочниками, ржанками; едва ли они когда-то остаются сами по себе, едва ли пребывают в покое; гнусавые чудаки; долгоносые крикливые морские весельчаки; их крики – фырканье, чихание, мяуканье и лай. Вертятся их тонкие загнутые клювы, вертятся их головы, вертятся их плечи и туловища, колеблются их крылья.

Они выписывают вычурные узоры над наступающей водой.

Как показывает этот отрывок, Бейкер никогда не боялся быть чересчур кратким, повторяться или говорить очевидности. Одна из моих любимых фраз в «Сапсане»: «Ничего не происходило». Ни один писатель-натуралист не описывал с такой честностью и любовью ту выдержку, без которой невозможно подлинное наблюдение за дикой природой. В каком-то смысле его стиль – полная противоположность документальным фильмам о природе, которые всегда стремятся поскорее перейти к кульминации. Бейкер – мастер пустоты и бездействия.

Самка сапсана наблюдала за мной со столбов на дальних солончаках – съежившаяся, угрюмая под темным дождем. Изредка она перелетала с места на место. Она уже покормилась и не знала, чем себя занять. Позже она улетела в сторону от моря.

Хотя у Бейкера и есть эмоциональная отстраненность, или нейтральность, которые могут возникать при долгих наблюдений за дикой природой, его текст никогда не бывает скучным. Напротив, если его и можно в чем-то упрекнуть, то в том, что он почти не оставляет читателю передышек. Его проза предельно насыщена, сконцентрирована до высочайшей плотности. Она бросает вызов каждой своей строкой. Порой ее легче воспринимать как поэзию. Двух страниц бывает достаточно, чтобы почувствовать насыщенность текста. Более того, удивительно, насколько органично эта проза ложится в стихотворную форму. Взять хотя бы это предложение:

 
Весенние сумерки;
над стальной рекой
скрипят крылья
летучих мышей;
совы лемурствуют
и кричат
по-кроншнепьи.
 

Или этот абзац:

 
Голые, суровые, будто выкованные деревья
выступали над горизонтом долины.
Холодный северный воздух
преображает и проясняет,
он подобен ледяной линзе.
Сырые пашни темны, как солод,
а стерни поросли сорняками и раскисли.
Бури унесли последние листья.
Осень повержена. Пришла зима.
 

Если бы мне нужно было выделить самые выдающиеся дарования Бейкера как писателя, я бы назвал два качества. Первое – способность передавать инаковость дикой природы через ассоциации с объектами человеческого быта. При этом он рискует впасть в антропоморфизм, но это почти никогда не случается. Звучит парадоксально, но, используя знакомые образы, он делает животных или растения доступными для нашего восприятия, при этом сохраняя их не-человеческую природу. Вот пример:

На гальке бугром лежала мертвая морская свинья – тяжелая, как мешок цемента. Гладкая кожа покрылась розовыми и серыми пятнами; язык почернел и стал твердым, как камень. Пасть разинулась, как старая, утыканная гвоздями подметка. Зубы походили на застежку-молнию на жутковатом чехле от ночной рубашки.

Возможно, еще совершеннее его описание золотистых ржанок в летнем оперении:

Их черные брюшки блестели на солнце под горчично-желтыми спинками, как черные туфли, присыпанные лютиковой пыльцой.

Вторую уникальную способность Бейкера я называю «синестезией» (хотя это и не совсем точно), подразумевая его умение воспринимать и выражать информацию, исходящую от одного органа чувств, так, как если бы она была воспринята другим. Например, он описывает звуки таким образом, словно их можно увидеть или почувствовать на вкус. Вот описание сумеречного пения козодоя в «Сапсане»:

Его песня похожа на журчание вина, льющегося с большой высоты в гулкий бочонок. Это душистый звук. Его букет возносится к тихому небу. При свете дня он был бы тоньше и суше, но в сумраке он доходит и получает выдержку. Если бы песня могла пахнуть, то песня козодоя пахла бы давленым виноградом, и миндалем, и лесной мглой. Эта песня льется, и ни одна капля не проливается мимо.

Способность к синестезии редко выражается столь ясно и однозначно. Как правило, она проявляется неявно, через небольшие, деликатные оттенки смысла – всего одно слово или фразу. Вот четыре примера из «Летнего холма»:

Чистая зеленая песня пеночки-веснички спускается с лиственницы.

С запаха пруда доносится голос камышницы.

Трещащая песня козодоя, кажется, бороздит гладкую поверхность тишины.

В длинных долинах среди холмов один за другим поднимались крики авдоток, будто эхо ископаемых голосов, вырвавшихся из меловых глубин.

Последние две цитаты особенно примечательны: заметьте, что свет у Бейкера приобретает динамику. Эти примеры подчеркивают, что слово «синестезия» не вполне точно описывает всю сложность его таланта.

Я имею в виду не только общепринятое значение синестезии, но и способность придавать неосязаемым и бесформенным сущностям материальность и плотность. Бейкер делает невидимое зримым. В его прозе свет, пространство, время, гравитация и движение облекаются плотью. Он будто воспринимал воздух как материальную субстанцию. С точки зрения химии так оно и есть – мы знаем, что воздух состоит из кислорода, азота и т. д., но очень редко действительно это ощущаем. Писательское мастерство Бейкера словно было создано для того, чтобы запечатлеть быстрейшую птицу на планете. Бейкер и сапсан – совершенный союз. Уникальный дар синестезии проявляется в его текстах повсюду. Вот как он описывает стайку зеленушек:

Все это скопище то и дело, сухо шелестя крыльями, взлетало на деревья, а потом по запыленной лестнице солнечных лучей тихо спускалось обратно. Желтый свет мелко рябил от птичьих теней.

В «Сапсане» способность воспринимать небеса как нечто плотное и осязаемое порождает целую череду метафор, в которых воздух и его обитатели уподобляются морской стихии. Глядя в небеса, Бейкер словно заглядывает в подводные глубины. В одной из самых поэтичных сцен ближе к финалу книги он описывает сокола так: «Подобно дельфину в зеленых морях, подобно выдре в оцепеневших водах, он плыл по небесной лагуне к белым рифам перистых облаков».

В другом эпизоде, наблюдая за плавностью и игривостью движений тюленя в воде, Бейкер размышляет:

Хорошо живется тюленям здесь, на мелководье. Не только тюленям, но и многим другим водным и воздушным созданиям. Похоже, что их жизнь лучше нашей. Ведь у нас нет своей стихии. Когда мы падаем, нам не на что опереться.

Здесь Бейкер приближается к поразительному прозрению, которое раскрывает суть самого жанра литературы о природе. Читая этот отрывок, мы не можем не вспомнить животных, которые больше всего повлияли на воображение современных британцев, а также самых преданных исследователей этих животных: выдру (Генри Уильямсон^[5], Гэвин Максвелл^[6]), китов и дельфинов (Хиткоут Уильямс^[7] и весь нью-эйджевский культ морских млекопитающих) и птиц, в частности хищников (Уильям Генри Хадсон^[8], Теренс Хэнбери Уайт^[9] и сам Джон Алек Бейкер). Мы не можем странствовать по стихиям, как эти создания, но можем попытаться представить, что значит быть выдрой или сапсаном. Однако ни один известный мне писатель не позволяет нам столь глубоко проникнуть в жизнь другого существа и прочувствовать, каково это – слиться со своей стихией, как это делает Джон Алек Бейкер.

Марк Кокер,

март 2010

(Пер. О. Бочарникова)