Она дрожит, но голосом волнения не выдает. На меня горячо накатывает гордость за Жозефину, я ободряюще сжимаю ее плечо. С минуту Мускат молчит, заговаривает вновь угодливым тоном, хотя я по-прежнему слышу в его голосе гнев, жужжащий как помехи, сбивающие далекий радиосигнал.