Джером Сэлинджер
Тедди
– Ты, брат, схлопочешь у меня волшебный день. А ну слезай сию минуту с саквояжа, – отозвался мистер Макардль. – Я ведь не шучу.
Он лежал на дальней от иллюминатора койке, возле прохода. Не то охнув, не то вздохнув, он с остервенением лягнул простыню, как будто прикосновение даже самой легкой материи к обожженной солнцем коже было ему невмоготу. Он лежал на спине, в одних пижамных штанах, с зажженной сигаретой в правой руке. Головой он упирался в стык между матрасом и спинкой, словно находя в этой нарочито неудобной позе особое наслаждение. Подушка и пепельница валялись на полу, в проходе, между его постелью и постелью миссис Макардль. Не поднимаясь, он протянул воспаленную правую руку и не глядя стряхнул пепел в направлении ночного столика.
– И это октябрь, – сказал он в сердцах. – Что тут у них тогда в августе творится!
Он опять повернул голову к Тедди, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.
– Ну вот что, – сказал он. – Долго я буду надрываться? Сейчас же слезай, слышишь!
Тедди взгромоздился на новехонький саквояж из воловьей кожи, чтобы было удобнее смотреть из раскрытого иллюминатора родительской каюты. На нем были немыслимо грязные белые полукеды на босу ногу, полосатые, слишком длинные шорты, которые к тому же отвисали сзади, застиранная тенниска с дыркой размером с десятицентовую монетку на правом плече и неожиданно элегантный ремень из черной крокодиловой кожи. Оброс он так – особенно сзади, – как может обрасти только мальчишка, у которого не по возрасту большая голова держится на тоненькой шее.
– Тедди, ты меня слышишь?
Не так уж сильно высунулся Тедди из иллюминатора, не то что мальчишки его возраста, готовые того и гляди вывалиться откуда-нибудь, – нет, он стоял обеими ногами на саквояже, правда не очень устойчиво, и голова его была вся снаружи. Однако, как ни странно, он прекрасно слышал отцовский голос. Мистер Макардль был на главных ролях по меньшей мере в трех радиопрограммах Нью-Йорка, и среди дня можно было услышать его голос, голос третьеразрядного премьера – глубокий и полнозвучный, словно любующийся собой со стороны, готовый в любой момент перекрыть все прочие голоса, будь то мужские или даже детский. Когда голос его отдыхал от профессиональной нагрузки, он с удовольствием падал до бархатных низов и вибрировал, негромкий, но хорошо поставленный, с чисто театральной звучностью. Однако сейчас было самое время включить полную громкость.