F. Sydney Jones

The Hero GameA Novel

* * *

Copyright © J. Sydney Jones, 1992

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

* * *

Элу Цукерману – агенту, наставнику, вдохновителю. Тысяча благодарностей за потраченное тобой время, за твою энергию и, более всего, за твою веру в меня.

Книгу пишет не один человек. Я должен поблагодарить нескольких людей, помогавших мне в работе над рукописью: Хилори Росс, моего редактора из Национальной писательской организации, за ее терпение и внимание к рукописи, рождавшейся нелегко; Джона Пейна из той же организации, который давал мудрые и полезные советы на ключевых этапах работы с рукописью, а также моего калифорнийского друга Джима Мембреца. Ему – особая благодарность за бесчисленные часы, проведенные вместе со мной в творческих муках и страданиях, за проявленную глубокую заинтересованность к теме, столь далекой от Кьеркегора и Хайдеггера. И как всегда, выражаю глубокую признательность моей жене Элен и дочери Тэсс за их снисходительность и терпение, проявленные к моей работе.

Пролог

С падением Франции в конце июня 1940 года Германия стала господствующей силой на Европейском континенте. Америка пока еще сохраняла осторожный нейтралитет в конфликте, который стал впоследствии известен как Вторая мировая война; от Советского Союза Берлин временно откупился Пактом о ненападении. И только Британия стояла на пути Гитлера к победе, хотя она все еще не могла оправиться от поражения своего экспедиционного корпуса и последующей эвакуации его из Дюнкерка.

Все лето 1940 года британцы ожидали вторжения германских сил, концентрирующихся на французском побережье для проведения операции «Морской лев». Все лето мир ожидал начала крупнейшего в истории вторжения.

Ничего не случилось. Летом 1940 года Британия получила передышку, выиграла время для восстановления сил, это, по утверждению историков, привело к тому, что Германия проиграла войну.

Этими самыми историками дан целый ряд объяснений колебаний Гитлера: его странное уважение к британской нации; мужество британских летчиков в боях с люфтваффе; да и скверная погода пришлась ко времени.

Никто, однако, не принял во внимание ненаписанную историю горстки мужчин и женщин в Эйре, нейтральной республике Ирландии, державших в своих руках судьбу западного мира.

Это рассказ о них.

Глава 1

18 августа 1940 г. Тюрьма Моро

Мадрид. Испания

«В любом случае мы – мертвецы, – подумал Джек, – но умереть при попытке к бегству все же лучше, нежели заживо гнить в этой вонючей тюрьме».

Поджав костлявые колени к груди, он сидел в углу десятиметрового бетонного мешка и следил за утренними лучами солнца, пробивавшимися сквозь высокое маленькое оконце на влажной стене, цвет которой менялся от грязносерого к бледно-розовому.

Так он наблюдал рассвет в высоком оконце уже целых два года. Два тяжких года его поддерживала лишь надежда увидеть следующий рассвет. Джек поддерживал в себе эту надежду с того самого момента, как был захвачен солдатами Франко в бою под Сан-Мигелем и ни на минуту не терял веры. Он выдержал пытки, голод и холод, думая лишь об одном: обязательно придет день расплаты.

Сегодня этот день настал.

Рядом с ним лежал Домингес. Со стоном перекатившись на бок, испанец взглянул на розовеющее оконце.

– Скоро рассвет, – сказал он по-испански Джеку Кавене.

Джек кивнул.

– Ирландец, ты и в самом деле уверен, что это сработает?

В полумраке Джек едва различал покрытое шрамами, с переломанным носом и выбитым глазом лицо Домингеса.

– План удастся, – вытягивая ноги, ответил Джек.

Но в действительности он не был в этом уверен. Их замысел нельзя было и планом-то назвать. Во всяком случае, это далеко не походило на те изощренные приемы, какие разрабатывал Джек для ИРА^[1] в двадцатых годах – время борьбы за независимость Ирландии. Он давил вшей, которые кишмя кишели на его тюремной робе, и следил за рассветными лучами, отбросив все посторонние мысли, сосредоточившись на одной-единственной – о мести.

Минутами позже в камере зашевелились и другие заключенные. Свет над их головами стал ярче и резче. Издали доносилось нежное воркование разгуливавших по крыше голубей.

– Остальные твердо знают, что кому следует делать? – спросил Джек Домингеса.

– Все будет так, как мы отработали: все они будут ждать твоего сигнала.

– Уж это обязательно, – подтвердил Джек.

– В отличие от тебя, ирландец, мы не профессиональные солдаты. Мы простые рабочие люди, любящие свою страну. Ну уж умереть мы сумеем. И все сделаем так, как ты скажешь.

Джек почувствовал твердость в голосе Домингеса.

– Ирландец, – Домингес посмотрел Джеку в лицо, – спасибо тебе, ирландец; что бы сегодня ни случилось, ты дал нам возможность вновь почувствовать себя людьми. Истинно, ты один из нас.

В длинном коридоре за дверью камеры раздался грохот сапог. Глаза всех заключенных обратились на Джека, и он улыбнулся им.

– Сегодня, товарищи, свобода или смерть при попытке ее обрести.

Ему в ответ были согласные кивки и одобрительный шепот. Один из заключенных стал громко молиться, но Домингес оборвал его:

– Хватит, молись про себя. Помощи от Бога тебе сегодня будет мало.

Шаги приближались. Джек был уверен в своей правоте. Сегодня тюремщики направлялись к их камере. «Какой там план, – подумал он. – Одна только слепая надежда».

На площадке, где обычно производят экзекуции, Джек сделает вид, что сломался. Он будет ползать, молить о пощаде и плакать. Словом, делать то, что все время ожидают от него франкисты, придумав для этого американского ирландца, борца Интернациональной бригады, жестокую, изощренную пытку: они часто забирали группу заключенных из тринадцати человек, вели к месту казни, гремели выстрелы, и двенадцать заключенных оставались на земле мертвыми, тринадцатым был Джек.

Эта пытка, придуманная специально для него, должна была заставить его желать смерти, все время проходящей мимо. Ее изобрели, чтобы сломить его волю.

Он позволит сегодня им поверить, что наконец-то сломался.

Затем жирный надзиратель Гонсало подойдет к Джеку с дубинкой в руке, будет бить его по плечам, заставляя встать. Это будет шансом Джека.

За два года в тюрьме Моро Джек хорошо изучил Гонсало: знал, как тот расставляет ноги и покачивается, когда бьет заключенных. Джек схватит его, зажмет своими цепями и будет душить, пока другие охранники не сложат оружия. Джек знал, что Гонсало трус и потому будет просить своих товарищей поступить именно так, чтобы сохранить себе жизнь. Затем заключенные перепрыгнут через низкую стену и разбегутся в разные стороны. Каждый сам для себя будет искать убежище в Мадриде. Сумасшедший, отчаянный план. Но такое только и может сработать именно благодаря своей рискованности. Джек надеялся, что ключи от кандалов будут у Гонсало, иначе им придется мотаться по Мадриду в цепях.

«Черт возьми, – подумалось ему, когда в массивный замок железной двери камеры вставляли ключ, – лучше умереть свободным человеком на улицах Мадрида, чем дрожать в ожидании казни».

– Удачи, товарищи, – прошептал Джек, когда дверь стала открываться.

В дверях стоял Гонсало. Короткий, толстый человек с безумными злыми глазами.

– Доброе утро, покойники, хорошо выспались?

Несколько охранников стояли за его спиной. «Как обычно», – отметил Джек.

– Сегодня у нас особый день. Ты, ирландец, – он указал дубинкой на Джека, – сегодня твой день.

Чувствуя тяжесть цепей, Джек поднялся на ноги и поплелся к двери. Местами кандалы стерли кожу на ногах, но он не чувствовал боли, одну только безудержную ярость. «Сегодня действительно мой день, – подумал он. – Гонсало даже и не догадывается, насколько он прав».

Позади него остальные заключенные тоже стали подниматься на ноги и выстраиваться в шеренгу. А Джек продолжал двигаться к охранникам.

«Сегодня или никогда», – думал он, глядя в упор на Гонсало и ощущая исходивший от того чесночный запах. Он был уже почти рядом с охранником, когда его внезапно и резко вытолкнули в коридор. Железная дверь тут же захлопнулась за ним, и двенадцать заключенных остались в запертой камере.

Гонсало улыбнулся ему:

– О, ирландец, у нас на самом деле припасен сюрприз для тебя.

Они ехали целый день и большую часть ночи. Джек пытался хоть немного поспать, растянувшись на голой деревянной скамье, идущей вдоль кузова. Но машину на неровной дороге так трясло и подбрасывало, что он постоянно просыпался. Он не имел ни малейшего представления, куда они направляются: в тюремном фургоне окна отсутствовали.

Весь день Джек ничего не ел и не пил, желудок его все время урчал. Около полудня он вынужден был облегчиться в дальнем углу у двери фургона, так как Гонсало и водитель не останавливали машину, не обращая внимания ни на барабанившего в стенку фургона Джека, ни на его крики, а лишь смеялись в ответ.

Теперь он сидел, опираясь спиной о стенку, отделяющую фургон от кабины, и пытался сдержать тошноту, вызываемую запахом собственных испражнений.

События сегодняшнего утра казались ему далеким прошлым. Отделив от товарищей, охранники погнали его по длинному коридору мимо массивных дверей других «станций на пути в ад», как прозвали заключенные камеры. Тычком дубинки Гонсало вытолкнул Джека через боковой выход тюрьмы Моро, а затем ударом в спину его загнали внутрь ожидавшего рядом со входом полицейского фургона без опознавательных надписей.

Без всяких объяснений и комментариев.

«Прощай, свобода», – пробормотал он, когда фургон в очередной раз тряхнуло на неровной дороге по пути к неизвестной цели.

Джек попытался представить себе, как бы поступил в такой ситуации его отец, незабвенный Нед Кавена, убитый англичанами в булочной Боланда в 1916 году. Отец стал последним ирландцем, погибшим во время Восстания.

Однажды отцовский опыт сослужил ему добрую службу, но сегодня он ничего не мог придумать. Он больше не находил утешения в воспоминаниях о своем отце. Два года в тюрьме Моро – достаточный срок, чтобы подумать о прошлой жизни, казавшейся ныне вовсе неплохой. Существование в тени эшафота преобразило Джека.

Он решил, что отныне для него нет никаких «движений» и всяких там «измов», особенно если он вновь окажется на свободе. Хватит политики, хватит биться головой о стену британской невозмутимости. Теперь он заживет спокойно. Простая частная жизнь на нескольких акрах болотистой ирландской земли, с собакой у горящего камина. По вечерам, загнав в хлев овец, он будет наслаждаться ловлей рыбы, а по субботам потягивать пиво вместе с соседями в локале^[2].

Жизнь обывателя, простая и заурядная, – вот что надо было теперь Джеку. Без героических деяний и подвигов вроде тех, что совершал его отец. Никакой романтики, которая унесла Джека из родного дома на поля сражений двадцатых годов, в тридцатых годах в Дейл^[3], а оттуда – на гражданскую войну в Испанию. Теперь-то Джек знал, что ему нужно.

В Испании он оказался отчасти потому, что начитался в газетах о зверствах франкистов и их германских советников, а отчасти – из-за своих симпатий к социализму. Социалистическую мораль он усвоил в трущобах Бруклина, где рос посреди нищеты ирландской колонии. Мать Джека зарабатывала на жизнь стиркой белья, пока отец, славный Нед, корчил из себя героя в чертовой Ирландии. Мать умерла от туберкулеза, с жизнью она расставалась тяжело, но мужественно и без жалоб.

В тюрьме Моро Джек не раз задумывался, кто же из его родителей в действительности умер смертью героя.

Но прежде всего он отправился в Испанию за тем, что отсутствовало в его жизни, ведь ему нечего было терять, кроме политики да одинокой постели. Квартира в отдаленном районе Дублина, Стивенс-Грин, была набита книгами – от Платона до Монтеня и Йетса, но ни одного живого существа, даже аквариумной рыбки. Иногда у него появлялись женщины, подружки и любовницы, которые задевали лишь краешек его бытия. Он никогда не подпускал их к себе близко. Жизнь его была в большей степени видимостью, нежели сущностью, – жизнь энергичного ирландского парня, ставшего пламенным красным парламентарием. Молодой Кавена вернулся из Америки, чтобы отомстить проклятым британцам за смерть отца. Однако удовлетворяя жажду мести, он утрачивал жизненные цели. Уже задолго до того, как он в 1938 году отправился в Испанию, жизнь его стала пустой и потеряла всякий смысл, поскольку она была полна привычной риторики, что являлось вообще проклятием Ирландии.

Итак, Испания. Здесь он встретил Рени, швейцарскую социалистку, сражавшуюся в Интернациональной бригаде. Рени перевернула его жизнь, наполнила ее смыслом, значимостью, а потом унесла все это с собой.

«Но не думай сейчас об этом», – приказал он себе.

Фургон замедлил ход и остановился. Мотор умолк, и Джек услышал, как кто-то выбирается из кабины. Снаружи послышались приближающиеся шаги.

Джек сосредоточился. Еще сегодня утром у него не было никакого четкого плана – одни отчаянные порывы. Он ослаб от голода, однако усилием воли собрался в комок для последней решительной схватки за свою жизнь.

Гонсало распахнул дверь фургона, холодный горный воздух ворвался через нее. Позади Гонсало блистало звездное небо.

Джек успел заметить, что Гонсало не вытащил оружия из кобуры, в правой руке он держал только дубинку.

– Вылезай, ирландец!

Водитель еще не выбрался из кабины, и Джек решил действовать. Вскочив, он ногой отшвырнул экскременты с пола фургона прямо в физиономию Гонсало и, прежде чем тот успел закричать, сразу бросился на охранника, обхватив его шею закованными в цепи руками. Гонсало закашлялся и захрипел, яростно вцепившись пальцами в цепь. Дубинка его упала на землю. Джек коленом уперся в позвоночник Гонсало и, услышав, как тот взвыл от боли, надавил еще сильнее. Не ослабляя нажима, он пригнул голову Гонсало к дверному косяку и прищемил ее, потом отпустил, подобрал дубинку – и все за один прием, как раз к тому моменту, когда второй охранник обошел машину и приблизился к двери фургона.

– Гонсало, какого… – это все, что он успел произнести, прежде чем Джек опустил дубинку на его голову. Охранник носил на голове лишь мятую пилотку, которая ни в коей мере не могла смягчить удар. Послышался хруст костей, и охранник рухнул на землю рядом с Гонсало.

Джек быстро обшарил карманы Гонсало. «Сегодня мне везет», – подумал он, нащупывая в кармане Гонсало связку ключей. Он вытащил их из кармана и вставил в замок своих наручников.

Вначале ключ не хотел поворачиваться, так как замок заржавел от его пота и крови. Джек осторожно поворачивал ключ, больше всего опасаясь сломать его, и наконец услышал щелчок открывающегося замка. Руки освободились. Он вставил ключ в замок ножных кандалов, с которыми пришлось повозиться подольше. Охранники дышали, издавая хриплые звуки, будто странные морские животные. Он знал, что они еще долго пробудут без сознания. И все же Джек молил про себя, чтобы никто больше не проехал по этой дороге. Пот струился по его лицу.

Потребовалось еще несколько минут, чтобы освободить ноги, но вот он наконец стоял без цепей, разминая затекшие пальцы. Впервые за два последних года он не чувствовал на себе веса кандалов.

Теперь можно оглядеться: он находился на пустынной дороге высоко в горах, где-то в Центральной Испании. Вдали ухал филин, а за горными пиками на востоке поднималась луна. Воздух был чист и прозрачен, каким бывает только горный воздух после жаркого летнего дня. Пахло сосновой хвоей и лесной прелью. На обочине дороги неясно темнели стволы деревьев. Холодный ночной воздух пробирался сквозь тонкую тюремную робу. Джек поежился.

Он подошел к кабине. Внутри обнаружил автомат «шмайссер». «Свидетельство щедрости Гитлера к генералиссимусу», – подумал Джек. Магазин автомата был полон. Джек выбрался из кабины и медленно двинулся к задней двери фургона, где все еще лежали охранники.

«Почему эти глупые ублюдки не прикончили меня прямо в фургоне? – удивился он. – Почему они дали мне шанс сбежать?»