Глава 7

В ожидании, пока цубуан загустеет, Токуэ-сан посоветовала ему записать подробно все, что они проделали до сих пор.

– Зачем? – отмахнулся Сэнтаро. – Я и на глаз запомнил.

– Да неужели? – усмехнулась она. – А ну-ка, расскажите мне рецепт! С самого начала!

Смущенно помявшись, Сэнтаро открыл ноутбук.

– Вы слишком самоуверенны, шеф!

– Вовсе нет…

– Тогда почему не записываете? В кондитерском деле столько мелких премудростей. Без конспекта не научишься, это факт!

– Ладно, понял…

Окончательно смутившись, он послушно записал под ее диктовку все пройденные этапы.

– А вы сами где-то учились?

– Я просто очень долго этим занималась.

– Пятьдесят лет?

– У вас много клиентов моего возраста?

Сэнтаро покачал головой.

– Если бы! В основном галдящие школьницы. Такие вредные, что придушил бы!

– Ах, эти! Помню, как же… – На бледном лице Токуэ-сан вдруг проступил румянец. – Но вредность в таком возрасте – это нормально, разве нет? Пускай себе галдят…

– Лишь потому и терплю. Хоть какие-то покупатели!

– А я могу с ними встретиться?

Ответить ей «нет» он не смог. Хотя от своего решения – не подпускать старушку к клиентам – отказываться не собирался. Что угодно, только не это…

Токуэ-сан заглянула в котел. Потрогала загустевшую массу лопаткой.

– Вот теперь в самый раз!

Зачерпнув немного пасты, она выложила клейкую массу на расстеленную тряпицу и разровняла. Затем подложила еще. И еще.

– А это зачем? – удивился Сэнтаро.

– Чтобы выветрить пот… Сейчас бобы устали и вспотели. Но как только остынут – вы получите тот цубуан, который вам нужен!

Выложенные на тряпицу бобы сияли на солнце. С каждым движеньем лопатки в руке Токуэ-сан над ними поднималось облачко пара, разнося по всей кухне глубокий сладковатый аромат.

– А теперь проверим, подходит ли эта начинка для вашей стряпни…

Раскалив жаровню, Сэнтаро взял поварешку и нацедил на черный металл небольшой, с пол-ладони, кружок желтоватого теста.

Тесто это называлось «трехчастным» – из-за рецепта, который сегодня считается старомодным. Жарить лепешки – единственное мастерство, которому Сэнтаро научился от прежнего босса. Три ингредиента – яйца, мука и сахар – смешиваются в равных весовых пропорциях. Иногда, для пущей вязкости, он добавлял туда немного соды, кулинарного сакэ «мири́н» или просто воды, – но сам принцип «равной трехчастности» не менялся у него круглый год, вне зависимости от сезона. Отличный и очень простой рецепт – спасительный для всех, кто набьет на нем руку.

Самое мудреное – это способ жарки.

В отличие от традиционных способов приготовления горячих сластей – например, имага́ва-я́ки, которые запекаются в формочках, – дораяки требуют широкого раскаленного гриля. Со стороны кажется, что выпекать лепешки – проще простого, забава для ленивых. Но это – очень сложный процесс, при котором только сам повар решает, каких размеров и толщины получится очередной кругляш, в каком темпоритме его переворачивать до полной прожарки – и когда, уже готовый, снимать. Малейшая разница в соотношении воды и теста может серьезно повлиять на получившийся размер, а само тесто далеко не всегда растекается по жаровне ровными кружочками. А мешкать нельзя: зазевался, перевернул не вовремя, – тесто сразу же подгорает.

Впрочем, сегодня – то ли благодаря тому, что он впервые в жизни приготовил настоящий цубуан, то ли из-за пристального внимания, с которым за ним наблюдала Токуэ-сан, – все кружочки теста на гриле получились такими идеальными, что он сам себе удивился.

До открытия лавки оставалось пятнадцать минут. А начали они чуть позже шести. Значит, вся готовка заняла у них четыре с половиной часа.

Присев на раскладные стульчики в кухне, Сэнтаро и Токуэ-сан отдыхали, разминая плечи и массируя запястья.

Подцепив парочку только что испеченных лепешек, Сэнтаро проложил между ними еще теплый цубуан. Священный момент, от которого все поклонники этого лакомства мечтательно глотают слюнки. Отвесив легкий поклон в сторону Токуэ-сан, он поднес дораяки ко рту…

Сладковато-уютный аромат не просто щекотал ноздри. Он проникал в голову и заполонял ее до самого затылка. Куда до него фабричному цубуану! Это был запах живых бобов. Задиристый, энергичный. Немного приглушенный и в то же время – неописуемой глубины. Как и мягкий, фантастический вкус, что растекся у него за щекой.

Удивленно улыбнувшись старушке, Сэнтаро откусил еще. Тот же эффект повторился: будто волна эйфории прокатилась по всему телу.

– Просто небо и земля! – пробормотал он, озадаченно поглаживая щеку.

– Ну? Что скажете, шеф?

– Никогда еще такого не пробовал…

– Что, серьезно?

– Наконец-то нашелся цубуан, который я могу есть!

– То есть как?

Токуэ-сан посмотрела на обкусанную лепешку в его руке. Полукруг от зубов Сэнтаро считывался вполне отчетливо.

– Вы о чем это, шеф? – переспросила старушка, держа свою недоеденную порцию на весу.

– Ну, в общем… Должен признаться…

– В чем же?

Она положила недоеденную порцию обратно на тарелку.

– На самом деле ни одного дораяки в своей жизни я еще не доел до конца.

– Что-о?! – У старушки отвисла челюсть. – То есть вы их терпеть не можете?

Спохватившись, Сэнтаро замахал на нее руками:

– Ну что вы, дело не в этом! Есть-то я их могу… Просто – не сладкоежка по жизни.

– Вот как? Хм!

– Но ваш цубуан, уж поверьте, оценить я способен. Еще с первого раза понял, что это – просто фантастика. Никогда такого не ел!

– И при этом не любите сладкого, так? – уточнила она, не сводя с Сэнтаро пристального взгляда.

– Да не то чтобы не люблю… Но до конца обычно не доедаю.

– О боги… Шеф! – Чем неохотней он отвечал, тем активней она его теребила. – Но тогда почему же вы работаете в кондитерской?

– Почему? – повторил за ней Сэнтаро. – Хороший вопрос…

Изумленно уставившись на него, старушка ждала ответа.

– Да как-то само сложилось. Пришлось приземлиться здесь.

– «Само сложилось»?

– Ну, были свои… обстоятельства. – Он взял недоеденную лепешку, поднес ко рту, откусил еще. – Но это…

– Что – это? Вы постоянно недоговариваете, шеф!

– Просто я вдруг заметил, что мои лепешки такому цубуану не ровня! Слишком разный уровень мастерства.

Токуэ-сан взяла с тарелки последний кусочек, сунула в рот.

– Ну… Может, конечно, и так… – задумчиво протянула она.

– Вот! Тоже заметили? Сам цубуан так хорош, что ничего другого не ощущаешь. Подавать его в таких лепешках нет никакого смысла. Они ему только мешают!

Не успел он договорить, как в его голове зазвучал совсем другой голос. «Ты что творишь?! – закричал этот голос. – Лишнюю работу себе придумываешь? Замолчи!!»

Но было поздно. Его губы уже двигались сами:

– Будь мои лепешки удачнее – другое дело, не так ли?

– И… что же для этого нужно?

– Буду думать. Но сегодня у нас, по крайней мере, получилась лучшая начинка за всю историю «Дорахару»!

– Похвалами делу не поможешь… Вы меня очень расстроили, шеф. Кондитерской-дораяки заведует человек, который не любит сладкое? Просто кошмар наяву!

– Да нет же, говорю вам! Вот, смотрите, я съел все до конца… – Показав ей пустые ладони, он стряхнул ими крошки с губ. – Чего не делал уже давненько!

– Ну и зачем себя насиловать? – Она недоверчиво пожала плечами.

– Просто у меня в жизни лакомство чуть другое… – усмехнулся он, изображая губами и пальцами, как потягивает из чашечки сакэ.

Токуэ-сан с досадой сморщила нос.

– Тогда почему вы не стали барменом?

Не найдя что на это ответить, Сэнтаро встал, подошел к окну и поднял железную штору.

Глава 8

«В наших дораяки – начинка лучше прежней!»

Такое объявление Сэнтаро собрался было повесить над оконным прилавком. Но вовремя передумал. Не хватало еще, чтобы покупатели начали спрашивать: «А что не так было в прежней?»

Но с первого же дня, когда они с Токуэ-сан начали делать свой цубуан, перемены последовали незамедлительно.

Горластые старшеклассницы, набившись за стойку к обеду, вдруг странно притихли, озадаченно глядя на Сэнтаро, а у одной из них даже вырвалось:

– А ч-чё так вкусно-то?

В ответ Сэнтаро пробубнил что-то насчет удачной партии бобов. О Токуэ-сан, понятно, не сказал ни слова.

Новизну ощутили и те, кто часто брал дораяки навынос.

– Вы сменили поставщика? – уточняли они.

Обо всем этом он доложил Токуэ-сан, как только она появилась снова.

– Замечательно, правда? – только и улыбнулась она, никак не поминая свое участие.

– Да только продажи лучше не стали! – пожаловался Сэнтаро. – Обычно если хвалят – значит, хотят еще. А тут…

– Спасибо уже за то, что приходят!

– Да, но… такой цубуан где попало не встретишь!

– Что поделать? Жестокий мир!

– Вот это уж точно…

Он взял деревянную лопатку. Токуэ-сан, как заведено, встала рядом и, склонившись над миской, стала перебирать бобы.

Раз за разом цубуан у Токуэ-сан получался просто отменный. Сэнтаро чувствовал, что само присутствие старушки в процессе варки гарантировало успех. Бобы она просто боготворила: шепталась с ними, чуть не щекой прижимаясь к каждому, – и, словно забыв о своих скрюченных пальцах, выполняла каждый шаг старательно и безупречно.

Вскоре она заявила, что хочет попробовать и другие сорта бобов. И Сэнтаро заказал через поставщика на пробу сначала китайские бобы из Шандуня, а потом и американские. Как те, так и другие под корявыми пальцами старушки превращались в изысканные деликатесы; при этом у каждого сорта обнаружились свои неповторимые привкус и аромат, да и сияли они на солнышке каждый по-своему.

– О-очень интересно! – только и приговаривала Токуэ-сан.

Конечно, эксперименты с новыми сортами всякий раз требовали дополнительной работы. Но даже предчувствуя, что работы прибавляется, Сэнтаро и не думал роптать, поскольку сам магический процесс варки цубуана уже затянул его с головой. И в той голове уже роились новые идеи: скажем, если сорта разных стран настолько отличаются, почему бы не продавать клиентам две-три разные начинки, на выбор? Или почему бы не зарабатывать больше, предлагая, помимо самих дораяки, еще и другие похожие сласти – вроде бобового желе или фасолевых марципанов?

Но тогда на них навалилось бы еще больше работы, чего он позволить себе не мог. Он и так уже работал без выходных, а теперь еще и связался с неведомым доселе мастерством, которое приходилось осваивать на ходу, не отрываясь от основной торговли. Такой напряженный график выматывал его физически, не говоря уже о раздражении, вскипавшем в душе всякий раз, когда он спрашивал себя, зачем ему все это нужно, – и не находил ответа.

С другой стороны, он чувствовал, что обретаемые навыки в приготовлении бобов сулят ему и новую перспективу. Душа его разрывалась на части. Ведь как бы все ни сложилось дальше, а если он собирается и дальше с утра до вечера плясать у жаровни, с его мечтой о писательстве придется распрощаться навсегда. Это уж как пить дать.

В те дни, когда Токуэ-сан не было рядом, он пытался готовить цубуан самостоятельно. Но то ли от злости на самого себя, то ли в силу природной нерасположенности к такого рода работе – результаты этих попыток его не радовали. Как только ему казалось, что он уже набил руку, бобы в его исполнении то подгорали на дне котла, то распозались от излишнего перемешивания, то пересыхали от нехватки воды.

Но от баночной пасты он уже отказался – и потому, если начинка от Токуэ-сан вдруг заканчивалась, ему приходилось подмешивать в ее цубуан и то, что худо-бедно получалось у него самого. И каждый раз, когда старушка снимала пробу, он ощущал себя сопливым школьником в ожидании оценки за контрольную, выполненную кое-как.

Чтобы снять пробу, Токуэ-сан вставала перед котлом навытяжку. Зачерпнув розоватую массу, помещала ложку в рот, надолго замирала – и, глядя в пространство перед собой, выдерживала долгую паузу. А затем говорила что-нибудь абстрактное, например:

– Вкус немного смазан…

Это, впрочем, не означало, что работа Сэнтаро забракована.

– Но по-своему любопытно! – тут же добавляла она.

При всей фанатичной дотошности, с которой старушка готовила это сама, она всегда радовалась сомнительным успехам Сэнтаро – и, похоже, находила отдельное удовольствие в том, чтобы сравнивать разницу вкусов.

– А я уже боялся, что придется переделывать…

– Ну, это все равно вкуснее, чем из банки, правда же?

– Ну да… Как ни странно!

– Значит, бобы молодцы! Постарались на славу.

Закончив работу, Токуэ-сан наконец расслаблялась – и как в лице, так и в словах становилась куда жизнерадостней. С одной стороны, Сэнтаро был за это ей благодарен, но в этом же видел и повод для беспокойства.

Опасность таилась в свободном времени, которое появлялось у Токуэ-сан уже после того, как начинка была готова. И сколько он ни твердил ей, что ее работа закончена и выходить к клиентам не обязательно, – всякий раз после открытия заведения она еще на добрые час или два зависала на кухне.

Разумеется, на то были свои причины. Все-таки возраст. Плюс инвалидность. После каждой «рабочей смены» она опускалась на стульчик, сложив на коленях рабочий фартук, и подолгу сидела не шевелясь. Просто говорила: «Ох, устала!» или «Спина…» – и застывала с открытым ртом, без всякого выражения на лице. Иногда ей не хватало сил даже на то, чтобы выпить чаю. И еще эта глухота. Если с улицы доносились очередные объявления по громкоговорителю, она поворачивала голову к Сэнтаро и уточняла: «Что они говорят?» В такие минуты сказать ей прямо «Идите домой!» у него не поворачивался язык. В итоге она зависала так до первых покупателей – и подолгу просиживала на кухне у всех на виду. Что, конечно, очень не нравилось Сэнтаро.

Определенно, хитрая старушенция делала вид, что старается не показываться людям на глаза, но на самом деле уходить не торопилась. Если за окошком показывался покупатель с ребенком, осторожно выныривала из глубины кухни, чтобы хоть издали полюбоваться малышом. Когда же в лавку заявлялась целая группа детишек, могла даже громко советовать Сэнтаро: «Положите им побольше начинки, шеф!» В такие минуты он, уже не выдержав, говорил ей отчетливо и грубовато: «Разве вам еще не пора?» Увы, лишь так можно было заставить ее отворить дверь черного хода и тихонько исчезнуть.

Дни становились все жарче – лето было в самом разгаре.

Ближе к полудню Сэнтаро распахнул холодильник – и тихонько взвыл.

Особой очереди в тот день за окошком не собиралось, но поток клиентов не иссякал. И когда сваренный с утра цубуан закончился, Сэнтаро решил достать из холодильника старые запасы. Но, к его ужасу, никаких запасов там уже не осталось. Если не сварить новый цубуан с нуля, покупателям предложить будет нечего. А солнце еще не начало садиться!

Извинившись сразу перед несколькими клиентами, Сэнтаро повесил на окно деревянную табличку «Все распродано!». Табличку эту прежний босс купил когда-то по пьянке, и обычно она валялась в подсобке среди хозяйственных мелочей. Насколько помнил Сэнтаро, в этой лавке ее не вешали над прилавком ни разу.

Почему же цубуана не хватило до конца дня? – злился на себя Сэнтаро. Он проверил бумажку с расчетом ингредиентов. Все исходные данные – те же, что и всегда. Да и мусорная корзина рядом с жаровней забита яичной скорлупой до отказа…

Помотав головой, Сэнтаро заглянул в учеты продаж. Сегодня, начиная с открытия, он продал ровно 300 порций дораяки. Его абсолютный рекорд…

Опустив железную ставню, он запер лавку и вышел на улицу. Солнце только начинало садиться. По телу растекалась странная смесь усталости с легким зудом неожиданного триумфа. Захотелось сакэ, и ноги сами понесли его в любимую лапшевню.

Эту чертову работу он себе не выбирал. Все, о чем он мечтал, – это как можно скорее от нее освободиться. Откуда же взялась эта странная эйфория, словно он покорил Эверест? Его мысли путались, а чувства раздваивались. С одной стороны, стоило поздравить себя с победой. А с другой – ужаснуться пропасти, к краю которой эта победа его подвела.

Что же делать дальше? Ответы на этот вопрос он должен найти немедленно. Сейчас или никогда… Сэнтаро наполнил чашечку прохладным сакэ и крепко задумался.

Продолжать ли ему работать, как прежде, – и всякий раз, когда кончается цубуан, вывешивать табличку «Все распродано»? Или же стоит расценить сей «рекорд» как счастливый шанс – и расширить продажи, удлинив свой рабочий день до темноты?

В каждом из этих путей – свои плюсы и свои минусы.

Если продажи расширятся, он быстрее разделается с долгами перед Хозяйкой, поначалу рассудил он. Но внутренний голос тут же начал протестовать. Он ведь и так из кожи вон лезет на работе, которую мечтает бросить как можно скорее. Во что превратится его жизнь, если нынешняя нагрузка увеличится вдвое? Даже представить страшно! Каждый новый день, с утра до вечера, без выходных – дораяки, дораяки, дораяки. Одни и те же движения – снова, и снова, и снова. Жизнь, улетающая в тартарары.