Цитаты из книг автора «Донна Тартт»

– Короче, – говорил Борис. Говорил он очень быстро, постукивая ногой, ерзая на стуле. – Я все думал, как бы ее вернуть. Думал, думал, думал! Конечно, сам я ей больше воспользоваться не могу. Я на ней обжегся очень здорово. Конечно, – он беспокойно завертелся, – я потому-то к тебе и приходил тогда. Отчасти потому, что извиниться хотел. Сказать “сожалею, прости” собственным ртом. Потому что – честно, сожалею. Отчасти потому, что столько шума было в новостях – я тебе хотел сказать, чтоб ты не волновался, потому что ты, может, думаешь – ну, не знаю, что ты там думаешь. Только мне не хотелось, чтоб ты все это услышал и испугался, ничего бы не понял. Стал бы думать, что они на тебя могут выйти. Мне так плохо от этого сделалось. Поэтому-то я и хотел с тобой поговорить. Сказать, что я тебя ни во что не впутал, никто не знает, что мы с тобой связаны. И еще – сказать тебе, что я очень, очень стараюсь ее вернуть. Изо всех сил стараюсь. Потому что, – он приставил ко лбу три пальца, – я на ней сколотил состояние и я очень хочу, чтоб она снова была у тебя, только твоя – ну знаешь, как в старые времена, чтоб она просто была у тебя, только твоя, чтоб ты держал ее в чулане или еще где, вытаскивал и глядел на нее, ну как в старые времена, помнишь? Потому что я знаю, как ты ее любил. Я вообще-то и сам ее полюбил.

– Я пытался ее вернуть, чтоб тебе отдать, – сказал он, – вот было бы здорово. – Ты о чем? Он нахмурился: – Ну, я потому и приходил в магазин. Тогда. Подумал, ты уж точно слышал – про дела в Майами. Переживал, что ты подумаешь, когда это во всех новостях появится – и, если уж честно, боялся, что они через меня на тебя выйдут, понимаешь? Теперь уж не так боюсь, но все равно. Увяз я по горло, конечно, – но ведь знал же, что замес был так себе. Надо было доверять интуиции. Я, – он ключом быстро ковырнул еще одну коротенькую понюшку, кроме нас в баре никого не было, наша официанточка в татушках, или администраторша, или кто она там, скрылась в размытом дальнем зале, где, судя по тому, что мне мельком удалось увидеть, народ развалился на бэушных диванах и отсматривал порнуху семидесятых, – короче, ужас что творилось. Думать надо было. Люди пострадали, я сам едва вывернулся, зато ценный урок усвоил. Никогда нельзя – так, щас, погоди, я вторую ноздрю – так, я что говорю-то, никогда нельзя дела делать с теми, кого не знаешь. – Он крепко защемил нос, сунул под столом пакет мне. – Ведь всегда это знаешь – и всегда забываешь. Никогда не мути крупняк с незнакомцами! Никогда! Мне говорят, ой, ты что, это такой хороший человек – а я что, я всегда хочу этому верить, такая моя натура. Но так вот плохие вещи и происходят. Понимаешь, я своих друзей знаю. А вот друзей моих друзей? Уже не так хорошо. Вот так вот люди СПИД и подхватывают, сечешь?

– Именно! Помилуй, боженька! До чего ж было круто. Ты такой пьяный, что тебя шатает из стороны в сторону – я щас тебе что-то покажу! Что-то удивительное! Ты встаешь перед теликом. Блин! Я смотрю фильм, там самое интересное, а ты никак не заткнешься. Отвали! Короче, ты уходишь, злой как собака, “пошел в жопу”, столько шума! Бах-бах-бах! А потом – раз, и спускаешься с картиной, ясно? – Он рассмеялся. – Прикинь, а я был уверен, что ты мне лапшу вешаешь. Шедевр мирового искусства? Да ладно, ага. Но – она была настоящая. Сразу видно.

– Да! Правда! Он частенько заходил к Ксандре – крутился возле дома, вынюхивал, как бы его не обставили, типа, а вдруг твой отец не помер, – ну и однажды я набрался духу и заговорил с ним. Предложил свои услуги. Все к чертям катилось, в школе начались проблемы, кого в рехаб упихали, кого вышвырнули – с Джимми надо было развязываться, понимаешь, чем-то другим надо было заняться. Ну да, фамилия у меня, конечно, не ихняя, зато в России кучу евреев зовут Борисами, вот я и подумал – а вдруг? Ну а как он узнает? Я решил, татуха, мол, хорошая идея – убедит его, что я свой. Один мужик мне сотку был должен, вот он мне и набил. Сочинил жирную тоскливую байку про маму мою, польскую еврейку, про семью ее в концлагере, ы-ы-ы – только я ну тупорылый, не знал, что евреям-то татуировки делать нельзя. Ты чего ржешь? – запальчиво спросил он. – Ему нужен был кто-то вроде меня, понял? Я говорю по-английски, по-русски, по-польски, по-украински. Я человек образованный. Короче, он сразу просек, что никакой я не еврей, обсмеял всего, но все равно взял на работу, и это с его стороны было очень любезно. – Как ты мог работать на мужика, который хотел убить моего отца? – Да не хотел он твоего отца убивать! Это неправда, несправедливо. Только попугать хотел! Но да, я на него работал, почти год. – И что за работа? – Ничего незаконного, хочешь – верь, хочешь – нет. Обычный помощник – мальчик на побегушках, носился туда-сюда. Погуляй с собачками! Забери одежду из химчистки! В тяжелые времена Бобо мне был добрым и щедрым другом – да как отец он был мне, скажу тебе, положа руку на сердце. Уж точно отцовее моего отца. Бобо со мной всегда был честен.

Первый вопрос, – мы с ним встретились взглядами в зеркале заднего вида, он выставил вверх указательный палец, – есть ли у Бога чувство юмора? Второй вопрос: жестокое ли у Бога чувство юмора? Например, играет ли Господь нами, как игрушками, подвергает ли пыткам ради собственной забавы, словно злобное дитя – садового инсекта?

– Ну, сам знаешь, как оно все. Официальный мой бизнес – это типа агентство по уборке помещений. Работают там в основном поляки. В названии мы скаламбурили неплохо. “Пан-американский клининг”. Дошло? – он откусил от маринованного яйца. – А слоган у нас знаешь какой? “Уберем без следа!”, ха!

Меня сто лет никто не называл Поттером, но от ее мягкого голоса в памяти вдруг всплыло позабытое слово из тех старых книжек, язык темных магов и змей: парселтанг.

Отца от беременных тоже до смерти тошнило (его, кстати, однажды уволили с работы за очередное неуместное замечание на этот счет, шуточки про свиноматок в офисе как-то не пошли), и какое там всеобщее “растекание в сопли”, он не переносил ни детей, ни младенцев, не говоря уже о счастливых семейных сценах, когда женщины с дебильными улыбками начинали наглаживать животы, а мужики прижимали к груди детишек, он выскакивал покурить или, особенно если оказывался на школьном празднике или детской вечеринке, мрачно забивался в угол и торчал там с таким видом, будто наркотики толкать собирался. Похоже, я это от него унаследовал и, как знать, может, от деда Декера – это грохочущее в крови омерзение перед необходимостью размножиться: казалось, что у меня это врожденное, встроенное, генетическое.

– Ты, друган, похоже, не врубаешься. Я спрашиваю, нормально все у тебя? Насчет закона.

Потому что, слышь, гусь-то гуся узнает, понял?