Цитаты из книг автора «Донна Тартт»

Отец умел очаровывать, как он говорил, “дам” – открывал им двери, в разговоре то и дело легонько касался их рук, я видел, как женщины буквально вешались ему на шею, и холодно наблюдал за этим, поражаясь тому, что кто-то попадается на такую очевидную уловку. Это как смотреть на детей, которых дурачит второсортный фокусник.

Что я мог делать – я делал. Это я уже проходил: выключаешь мозг, ломишь вперед.

Но больнее всего окажется то, что она так и не справилась со своей гордостью и не сказала Иде, что любит ее. Гордыня и высокомерие помешали ей осознать, что она больше никогда не увидит Иду. Новая жизнь – жизнь гадкая – сгущалась вокруг Гарриет в темном коридоре, возле телефонного столика, впрочем, это тогда она казалась Гарриет новой, но уже через несколько дней она станет привычной до ужаса.

Хили! Он жил в людном, ярком, компанейском мирке, где все было новенькое и блестящее: в мире кукурузных хлопьев и пинг-понга, стерео и газировки, в мире, где его мать носила тенниски и шорты из обрезанных джинсов и шлепала босиком по ковролину. Там даже пахло новизной и лимонной свежестью – не то что в их сумрачном доме, просевшем от смрада воспоминаний, где висел застоявшийся запах пыли и старой одежды. Что знал Хили, который ел на ужин такос и безо всякой задней мысли собирался осенью учиться у мисс Эрлихсон, – что он там знал о холоде и одиночестве? Что он вообще знал о ее мире?

в доме, где все часы показывали разное время, которое никак не совпадало с привычными часами и минутами, а змеилось вдоль своего же размеренного “тик-так”, повинуясь течению этой запруженной антиквариатом заводи, вдали от фабричной, проклеенной эпоксидным клеем версии мира.

Я не очень-то был уверен, что и Китси люблю (по крайней мере я не любил ее так, как мне того однажды хотелось), но все равно удивительно, до чего же мне было паршиво, если учесть, что через все это я уже проходил.

Я врал сам себе и прекрасно это понимал. Хуже того: ниже ватерлинии моя любовь к Пиппе мутнела, мешаясь с любовью к маме, с маминой смертью, с тем, что я потерял маму и никак не мог ее вернуть. И эта вот моя слепая детская жажда спасать и спасаться, переиграть прошлое и изменить его отчего-то алчно перекинулась на нее. То была развинченность, то была болезнь. Мне чудилось то, чего на самом деле не было. Еще чуть-чуть – и я буду точь-в-точь одиночка-полубомж, который таскается за случайно замеченной в торговом центре девушкой. А правда была такова: мы с Пиппой виделись от силы раза два в год, мы перебрасывались имейлами и эсэмэсками – но не так чтобы постоянно; когда она приезжала, мы обменивались книжками и ходили в кино, мы были друзьями – и только. Мои надежды на то, что у нас с ней завяжутся отношения, были совершенно несбыточными, а вот беспросветные метания и переживания были отвратительной правдой жизни. Так стоила ли беспочвенная, безнадежная, безответная страсть того, чтоб положить на нее всю жизнь?

Впрочем, мы с Китси тоже были довольно разные, но это-то нормально: в конце концов, как рассудительно заметил Хоби, разве брак не должен быть единством противоположностей? Разве не должен был я привнести в ее жизнь новую струю, как и она – в мою? А кроме того (как я сам себе втолковывал), не пора ли было Сделать Шаг Вперед, Отпустить Ситуацию, отступиться от ворот запертого для меня сада? Жить Настоящим, Сегодня и Сейчас – вместо того, чтоб горевать о том, чего у меня никогда не будет? Годами я варился в парнике разрушительной тоски: ПиппаПиппаПиппа, упоение и уныние без конца, от каких-то совершенно незначительных мелочей я то в небеса взмывал, то погружался в онемелую депрессию – от одного ее имени в телефоне, от имейла, подписанного “С любовью”

нам с ней всегда было о чем поговорить – а это помнишь? а это? а помнишь, как мы?

и эта его радостная поглощенность делом подымалась из мастерской в дом и рассеивалась по нему, словно зимой – тепло от потрескивающих в печи дров.