Глава 4. Заяц в грузовом отсеке.

Соль рассказывала долго.

Я не перебивала. Это важное умение – молчать, когда человек говорит что-то, что давно носил в себе и наконец решился достать на свет. Перебьёшь – спрячет обратно, и уже навсегда.

Она говорила о том, что видела под лесом. Не образами – словами, точными и скупыми, как будто заранее отбирала только необходимое. Под стеклянными деревьями, под белым грунтом, куда уходили корни – не корни, нет, скорее тени корней – было пространство. Огромное. Тёмное не от отсутствия света, а от избытка чего-то другого, для чего нет слова. Оно не стояло на месте. Оно медленно, очень медленно двигалось в сторону леса – снизу вверх, как вода, поднимающаяся в затопленном подвале.

– Это было живое? – спросила я, когда она замолчала.

Она подумала.

– Нет, – сказала наконец. – Живое – это когда есть намерение. У него не было намерения. Оно просто расширялось. Как пятно чернил в воде. Без цели, без злобы. Просто занимало место.

– Ты видела это раньше?

– Нет. – Пауза. – Но я знаю, что оно шло за нами от самой Антофагасты. Я чувствовала его спиной всё это время. Просто не говорила.

Вот это меня остановило.

– Почему не говорила?

Она посмотрела на осколок в руке. Потом на меня. Во взгляде – не вина, не страх. Что-то горше.

– Потому что Капитан велел не говорить, пока не будет уверенности, – сказала она тихо. – А уверенности у меня нет до сих пор.

Я встала. Медленно, аккуратно, стараясь не дать лицу сделать то, что оно хотело сделать – то есть выразить примерно всё, что я думала об этом решении Агирре. Сказала только:

– Оставь осколок здесь. Не выходи с ним в коридор.

Она кивнула. Я вышла.

Агирре я нашла в рубке управления – там, куда пассажиры и даже большинство экипажа не заходили без приглашения. Он стоял у переднего окна, смотрел на пустыню, держал в руке остывший кофе. Спина прямая, плечи опущены – это его «думаю и не хочу, чтобы мешали» поза, я её знала наизусть.

Я вошла и закрыла дверь.

– Она рассказала, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да.

– Я собирался сообщить после ремонта.

– Ценю приоритеты, – сказала я ровно. – Но в следующий раз, когда за нами по пятам идёт неопознанная аномалия – я предпочла бы знать об этом до того, как лягу в капсулу.

Он обернулся. Посмотрел на меня долго, с тем выражением, которое я раньше принимала за усталость, а теперь всё чаще думала, что это что-то другое. Что-то похожее на человека, который знает несколько вещей и тщательно выбирает, какую из них сказать вслух.

– Ты права, – сказал он наконец.

Коротко. Без объяснений. По Агирре – это был развёрнутый монолог с извинениями.

– Торо говорит, шесть часов на ремонт, – сказала я.

– Пять, если я помогу. – Он поставил кружку на панель управления. – Иди проверь хвостовые вагоны. После таких изломов маршрута бывают смещения груза. Нам нужно знать, что там не сдвинулось.

Это был способ сказать «разговор окончен», но сказать его прилично. Я приняла.

Хвостовые вагоны – это та часть «Агуилы», в которой почти никто не жил.

Технический, грузовой, вагон-цистерна с водой и топливный – четыре секции, соединённые узкими переходами с лязгающими дверьми. Здесь пахло по-другому: металл, смазка, сухая пыль и что-то неуловимо химическое – психоактивное топливо в соседних баках давало слабый, едва различимый фоновый запах, который нельзя было определить точно. Что-то сладкое. Что-то тревожное.

Топливо «Сомнамбулы» официально называлось «онейрогенным катализатором». Неофициально его называли «Сновидцем» или, в менее поэтичные моменты, «этой дрянью». Оно работало просто: усиливало синхронизацию между спящими членами экипажа, позволяя системе читать коллективный сон как единый источник и переводить его в навигационные данные. Без него «Сиеста» действовала только на индивидуальном уровне. С ним – мы становились чем-то вроде одного разума, разбитого на несколько тел.

Я никогда не любила это ощущение.

Грузовой вагон встретил меня полутьмой – аварийное освещение горело через один плафон, создавая чередование жёлтых пятен и густых теней. Стеллажи вдоль стен, ящики, контейнеры, перевязанные страховочными лентами. Всё на первый взгляд стояло нормально – ни одна лента не лопнула, ни один контейнер не сполз. Изломы маршрута прошлись по ходовой, не по грузу.

Я уже собиралась уходить.

– Добрый день.

Я развернулась.

Между третьим и четвёртым стеллажом, в том месте, где тень была самой плотной, сидел человек.

Мужчина. Лет сорока, может, чуть меньше – трудно сказать в этом свете. Худой, но не болезненно: та сухая, жилистая худоба, которая бывает у людей, привыкших подолгу ничего не есть и не жаловаться. Одет обыкновенно – тёмные брюки, серая рубашка, куртка с множеством карманов. Ни оружия, ни агрессии. Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрел на меня с выражением человека, которого застали врасплох, но который заранее знал, что застанут.

– Кто вы? – спросила я.

Голос мой был ровным. Это профессиональный навык, которым я горжусь больше остальных: способность говорить ровно, когда внутри что-то резко и неприятно сжимается.

– Пассажир, – сказал он.

– В списках нет пассажиров.

– Знаю. – Он чуть наклонил голову. – Я не был в списках при посадке. Я присоединился позже.

– Поезд не останавливался.

– Для вас – нет.

Я молчала секунду. Оценивала. Угроза? Непохоже – он не вставал, не двигался, держал руки на виду. Но именно это и было подозрительным: человек, которого застают в чужом грузовом вагоне, обычно либо нападает, либо убегает, либо начинает лихорадочно врать. Этот – просто сидел. Как будто ждал.

– Встаньте, – сказала я.

Он встал. Медленно, без резких движений. Был примерно моего роста – сто семьдесят, может чуть выше. Лицо обычное: прямой нос, тёмные глаза, несколько дней щетины. Запоминающееся только тем, что совершенно незапоминающееся – из тех лиц, которые растворяются в памяти через пять минут.

– Имя, – сказала я.

– Рамирес, – сказал он. – Просто Рамирес.

– Рамирес – это фамилия.

– Обычно меня называют по фамилии.

– Как вы попали на поезд?

Он помолчал. Не так, как молчат, когда придумывают ложь – а так, как молчат, когда выбирают, какую часть правды сказать первой.

– Через сон, – сказал он наконец.

Я привела его в штабной вагон и заперла в технической каморке рядом с пультом – там был стул, вентиляция и никаких острых предметов. Сама вышла и вызвала Агирре.

Он пришёл через три минуты. Посмотрел на закрытую дверь. Потом на меня.

– Мужчина, – сказала я. – Лет сорок. Назвался Рамирес. Сидел в грузовом отсеке. Говорит, попал через сон.

Агирре не изменился в лице. Совсем. Это меня насторожило больше всего.

– Ты его знаешь, – сказала я.

– Нет, – сказал он.

– Капитан.

– Инес. – Его голос был тёмный и ровный, как асфальт перед дождём. – Я не знаю этого человека. Но я знаю, что подобное теоретически возможно. В документации проекта есть раздел —.

– «Соматический резонанс как редкий нежелательный эффект», – процитировала я. – Я читала.

– Не этот раздел. Раздел Д, приложение семь. Закрытый уровень доступа.

Я смотрела на него.

– У тебя не было доступа к приложению семь, – сказал он. – У меня был. Там описывается явление, которое исследователи называли «фантомным пассажиром». В условиях нестабильной синхронизации коллективный сон иногда притягивает. Людей, которые находятся в радиусе. Тех, кто восприимчив.

– Восприимчив к чему?

– К онейрогенному полю поезда. – Он наконец посмотрел на меня прямо. – Они не попадают физически. Теоретически.

– Он физический, – сказала я. – Я его трогала. У него есть пульс. Он занимает место в пространстве.

Агирре замолчал.

– Тогда это первый раз, – сказал он тихо.

Рамирес сидел на стуле, когда мы вошли, – спокойный, с прямой спиной, руки на коленях. Агирре встал у двери. Я осталась стоять напротив.

– Откуда вы? – спросила я.

– Из Каламы, – сказал он. – Последние три года. До этого – Сантьяго.

– Что вы делали в Каламе?

– Ждал.

– Чего?

– Поезда.

Я почувствовала, как Агирре за спиной чуть изменил позицию – почти незаметно, но я научилась читать его движения.

– Как долго вы ждали? – спросила я.

– Три года, – повторил Рамирес. – С тех пор, как запустили проект. – Он посмотрел мимо меня – на Агирре. – Вы знали, что поле расширяется. Каждый сеанс – чуть дальше. Я жил в двух кварталах от старого железнодорожного депо. Каждый раз, когда «Агуила» проходила через сон – я чувствовал это. Как толчок. Как кто-то тянет за нитку внутри черепа.

– И в этот раз вас затянуло, – сказала я.

– В этот раз нестабильность была больше обычного. – Он пожал плечами – легко, без напряжения. – Я лёг спать и оказался здесь. В вагоне. Я не искал этого. Но я был готов.

– Готовы? – переспросила я. – К чему именно?

Он посмотрел на меня. Впервые – по-настоящему, не вскользь. В его тёмных глазах было что-то неожиданное: не страх и не хитрость. Усталость. Такая глубокая, что она стала чертой лица.

– К тому, что вам нужна помощь, – сказал он. – К тому, что Навигатор не справится один. К тому, что за вами идёт то, от чего нельзя убежать на поезде. – Короткая пауза. – И к тому, что ваш Капитан знает об этом куда больше, чем говорит вам.

Тишина в каморке была плотной, как стекло.

Я не оборачивалась на Агирре. Не потому что боялась его реакции – потому что не хотела видеть его лицо прямо сейчас. Не пока не готова к тому, что на нём написано.

– Вы не спали, пока были на поезде? – спросила я.

– Нет, – сказал Рамирес.

– Совсем?

– Совсем. – Он чуть наклонил голову. – Но я видел ваши сны. Всё время, пока сидел в грузовом. Лес. Птицы. Девочку в красной куртке. – Пауза. – И то, что под лесом.

– И что же под лесом? – спросила я тихо.

Рамирес посмотрел на меня с выражением человека, у которого есть ответ, и который именно сейчас решает: произносить его вслух или нет.

– Конец вашего маршрута, – сказал он наконец. – Только не тот, который вы ищете.

За стенкой каморки капал последний иней. Торо бил молотком по перекошенному металлу ходовой. Пустыня снаружи стояла белая и безучастная.

Я сделала шаг к Рамиресу.

– Говорите, – сказала я.

И в этот момент поезд тронулся.