Глава 2. Стеклянный лес.

Погружение всегда начинается одинаково – с тишины.

Не той тишины, которая бывает в пустыне ночью: там хотя бы дышит земля, скрипит металл поезда, где-то всхрапывает во сне Торо. Нет – это другая тишина. Та, которая наступает за секунду до того, как «Сиеста» окончательно гасит свет в голове. Полная. Беззвучная. Как будто тебя вынули из мира и поставили на паузу.

А потом – запах.

Всегда запах первым. Не знаю, почему так устроен мозг: может, обоняние последним сдаётся темноте. В этот раз пахло озоном и чем-то металлическим – холодным, острым, как лезвие, которое только что вынули из ножен.

Я открыла глаза.

И поняла, что мы опоздали.

Стандартная задача была простой, насколько вообще могут быть простыми задачи внутри чужого подсознания. Нам нужно было построить мост. Не красивый, не вечный – просто функциональный, достаточно широкий для «Агуилы», достаточно прочный, чтобы выдержать сто двадцать тонн железа над каньоном Рио-Лоа. Соль генерирует пространство, мы с Элиасом удерживаем её от отклонений, Торо закладывает техническую конструкцию. Двенадцать часов сна – примерно десять минут реального времени на маршрут. Стандартная процедура.

Только ничего стандартного в этот раз не было.

Вместо каньона я стояла в лесу.

Точнее – в том, что назвало себя лесом, потому что больше было некому. Деревья – если это можно было назвать деревьями – росли вертикально из белого каменистого грунта, высокие и тонкие, как иглы, брошенные великаном в землю. Они были прозрачные. Каждое – отдельный монолит стекла, без ветвей, без листьев, только тонкие трещины внутри, по которым ломалось и рассыпалось мутное серое небо. Лес уходил в обе стороны сколько хватало глаз. Никакого моста. Никакого каньона. Только стекло, стекло, стекло – и тишина, в которой при каждом шаге что-то тихо звенело.

Я опустила взгляд на ноги. Под подошвами – осколки. Острые, многогранные, как друза кварца. Я стояла на них, и они не резали меня только потому, что ещё не решили, стоит ли.

– Инес.

Элиас возник справа – будто соткался из воздуха, что в принципе и происходило: внутри сна мы материализовывались не плавно, а рывками, как изображение на плохом экране. Он был в том же, в чём заснул: тёмная куртка, тяжёлые ботинки. Инстинктивно огляделся по периметру – старая военная привычка, от которой не избавляет даже смерть.

– Вижу, – сказала я.

– Это не по плану.

– Блестящее наблюдение.

Он поморщился. Внутри сна эмоции проявлялись острее, чем снаружи – это одна из вещей, к которым я так и не привыкла. Здесь Элиас не скрывал, что злится. Здесь Элиас вообще почти не скрывал ничего – что само по себе делало его опасным и немного более человечным.

– Где Соль? – спросил он.

Я посмотрела между деревьями. Долго смотрела.

– Она – это и есть всё это, – ответила я наконец.

Потому что так оно и было. Когда Навигатор нестабилен, сон не строится по заданию – он строится по состоянию. Соль была измотана, перепугана и одна с чем-то, о чём не сказала нам вслух. И вот результат: вместо моста из её бессознательного вырос этот лес – прозрачный, холодный, безмолвный. Красивый и абсолютно враждебный одновременно. Как сама Соль в плохой день.

– Значит, нужно найти её здесь, – сказал Элиас.

– Найти и вытащить на маршрут. Иначе поезд не сдвинется.

Он кивнул. Потом посмотрел на свою правую руку – и я увидела, что он держит мачете. Тёмная сталь, деревянная рукоять, стёртая до белизны на хвате. В реальности у Элиаса не было мачете. Здесь – было: сон дал ему то, что соответствовало его природе.

Я посмотрела на свои руки.

Пусто.

– Хорошо, – сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Что мне нужно? Думай.

В этом и состояла работа «Стабилизатора»: внутри сна не бороться с пространством, а убеждать его. Находить точку, в которой твоя воля и логика сна совпадают, и тянуть за неё, как за нитку. Я не была таким же прирождённым сновидцем, как Соль. Я была аналитиком – человеком, который умеет не теряться.

Я сосредоточилась.

Стекло. Острое. Опасное при резком движении.

Мне нужно что-то, что не боится острого. Что-то жёсткое снаружи и мягкое внутри.

В моей левой руке появилась перчатка. Толстая, из чего-то похожего на кевлар. Я надела её, не задумываясь, и протянула руку к ближайшему дереву. Пальцы коснулись стекла – оно было холодное, как лёд из глубины, и вибрировало на низкой ноте, которую слышало тело, а не ухо.

– Здесь есть путь, – сказала я. – Где-то есть просвет.

– Или его нет, – возразил Элиас. – И тогда мы ходим кругами, пока «Сиеста» не кончится, а поезд так и стоит.

– Спасибо за оптимизм.

Мы пошли.

Лес не хотел нас пускать.

Не агрессивно – без ловушек, без тупиков, без очевидных стен. Он просто повторялся. Мы шли прямо, я считала деревья, запоминала ориентиры – вот то дерево с трещиной в форме молнии, вот то с тёмным пятном у основания. Через двести шагов молниеносное дерево снова было справа. Ещё через двести – снова.

– Петля, – сказал Элиас.

– Вижу.

– Соль нас держит.

– Или Соль нас просто не отпускает. Это разные вещи.

Он остановился. Посмотрел вверх – туда, где стеклянные стволы упирались в серое небо. Потом взял мачете двумя руками и ударил по ближайшему дереву.

Звук был такой, что я зажмурилась инстинктивно. Не грохот, не звон – что-то среднее, что отдалось в костях черепа. Дерево не сломалось. Оно треснуло – от удара до самой кроны пошла белая трещина, и из неё посыпались осколки, мелкие и частые, как снег.

А потом лес ожил.

Я услышала их раньше, чем увидела: высокий режущий свист, многоголосый, как будто кто-то провёл ногтем по сотне стеклянных стаканов одновременно. Птицы. Они вылетели из крон – десятки, может быть, больше – и каждая была сделана из того же материала, что и деревья. Прозрачные тела, острые крылья-лезвия, пустые глазницы, в которых преломлялся серый свет.

Мыслеформы. Защитные реакции подсознания Соль.

– Стой, – бросила я Элиасу.

– Уже вижу.

– Не маши мачете.

– Я не маш—.

Одна птица спикировала на него. Он уклонился – профессионально, без паники, – но крыло зацепило рукав куртки и распороло его от запястья до локтя ровным, хирургическим движением. Ткань. Только ткань, не кожа – в этот раз.

– Они реальные, – сказал он, глядя на рукав.

– Они столько же реальные, сколько реален этот лес. – Я медленно отступила к ближайшему стволу, прижалась к нему спиной. – Но если здесь режет – там тоже порежет. Помнишь Иркутский инцидент?

Помнил. Все помнили.

Птицы кружились над нами, не атакуя – пока не атакуя. Изучали. Или ждали команды.

Я смотрела на них и думала: откуда берутся птицы в голове шестнадцатилетней девочки из Вальпараисо? Что она видела такого, что её бессознательное строит стеклянных птиц вместо мостов?

– Нам нужно к ней, – сказала я тихо. – Не сражаться с этим. К ней.

– Каким образом?

Я посмотрела на птиц. Потом – на деревья. Потом снова на птиц.

И поняла кое-что, что должна была понять с самого начала.

Лес был Соль. Птицы были Соль. Петли и повторения – тоже она. Всё здесь было ею. Значит, где-то в центре этого всего был её страх – конкретный, персональный, тот самый, который не давал ей стабилизироваться уже три дня. Найти страх – найти её.

– Нам нужно идти туда, куда мы не хотим, – сказала я.

Элиас посмотрел на меня с выражением, которое в реальности он бы скрыл.

– Глубже, – уточнила я. – Не наружу. Вниз.

Я присела, положила перчаточную руку на землю. Под осколками было что-то твёрдое – не камень, нет. Холоднее. Глаже.

Стекло уходило вглубь.

Целый мир из стекла, насквозь.

И где-то там, в самом центре, Соль стояла одна – с теми образами, которые не хотела нам показывать.

– Идём, – сказала я.

Птицы снова свистнули – теперь ближе.

Элиас поднял мачете.

– Ты говорила, не надо махать.

– Я передумала.

Мы шли сквозь стеклянный лес, и каждый наш шаг звенел, и птицы держались в пяти метрах, не ближе и не дальше, как конвой – или как почётный эскорт, это уж с какой стороны смотреть. Я не знала, куда именно нужно идти. Я просто шла туда, где становилось холоднее. Где стволы стояли гуще. Где серый свет делался совсем уж белым, слепым, таким, что глаза начинали слезиться.

Туда, где страшнее.

Потому что Соль была именно там.

Потому что она всегда была именно там – в самой глубине собственного кошмара, одна, без нас, и ждала, пока кто-нибудь додумается прийти не снаружи, а изнутри.

За спиной – поезд, стоящий в пустыне. Вода на сутки. Солнце, прожигающее металл до костей.

Впереди – стеклянный лес и где-то за ним девочка, держащая в руках весь наш маршрут.

Я сжала перчатку в кулак и пошла дальше.