Глава 6. «Ошибка в протоколе».

Я продержался восемь дней.

Для тех, кто понимает, что это значит – восемь дней в доме Базилио, под постоянным наблюдением, с капсулой за плиткой в ванной и чужими секретами в голове – это срок. Хороший срок. Я почти начал думать, что всё будет именно так: тихо, аккуратно, по правилам, которые я сам себе написал. Притворяться. Слушать. Ждать.

На восьмой день я ошибся.

Это случилось утром, между завтраком и ничем. Базилио стоял у окна – что было само по себе необычно, он редко просто стоял, он всегда лежал или шёл – и смотрел вниз на город. Потом, не оборачиваясь, сказал что-то вслух. По-кошачьи. Не через ошейник – именно вслух, негромко, как говорят сами с собой.

Фраза была сложной. Не бытовой кошачий, не тот, на котором обсуждают еду и погоду, – высокий диалект, с теми длинными составными конструкциями, которые я в своё время разбирал по часу каждую. Смысл был примерно такой: «Нитка рвётся там, где её тянут сильнее всего, а не там, где она тоньше».

Это была пословица. Старая, из тех, что коты используют, когда думают о стратегии.

Я ответил.

Не словами – просто повернул голову в сторону Базилио и кивнул. Один раз. Едва заметно. Рефлекс человека, который услышал обращённую к нему речь и среагировал автоматически, раньше, чем успел подумать.

Две секунды тишины.

Потом ещё две.

Базилио медленно повернулся от окна. Посмотрел на меня. Я уже понял, что сделал, уже держал лицо – ровное, немного сонное, «что-то случилось?» – но было поздно. Между моим кивком и его взглядом прошло не больше четырёх секунд, и всё, что можно было вложить в эти четыре секунды в качестве объяснения, не стоило ничего.

Он молчал долго. Я тоже.

Потом он сказал – опять вслух, опять на высоком кошачьем, и на этот раз я стоял как столб, смотрел в стену и не реагировал вообще никак.

Но это была уже игра в одни ворота. Мы оба знали.

Он не наказал меня.

Это было страшнее наказания.

Просто ушёл в левое крыло – не то, закрытое, с семью ошейниками на крюках, а в правое, куда я ни разу не заходил. Пробыл там минут двадцать. Я стоял посреди комнаты и думал о разных вещах сразу: о капсуле за плиткой, о том, что сказала Исида на приёме, о старике Алехо внизу, о том, что будет, если Базилио сейчас просто вызовет кого надо и скажет: «Верните. Бракованный».

Бракованных не возвращают на полку. Бракованных утилизируют – это официальный термин, он есть в реестре, я читал.

Базилио вышел из правого крыла с ключом в лапе.

Старым, металлическим, на простом кольце. Я не знал, что в этом доме вообще есть что-то на механическом ключе, кроме той двери в подвал. Он прошёл мимо меня – я почувствовал запах его шерсти, тёплый и немного пыльный, как старая книга – и остановился у дальней стены. У той части стены, которую я всё время принимал за глухую.

Там была дверь.

Она не выглядела как дверь: никакой ручки, никакого косяка, просто ровная поверхность, покрашенная в тот же серый, что и стена. Базилио вставил ключ в почти невидимую скважину у самого пола, повернул дважды. В стене что-то щёлкнуло, и панель отошла внутрь.

За ней была темнота. Потом – свет, включившийся автоматически, жёлтый и ровный.

Базилио вошёл. Не оглянулся. Это было приглашение или приказ – я перестал различать между этими вещами ещё на третий день.

Я вошёл следом.

Библиотека.

Я не знал других слов для этой комнаты, хотя она не очень-то была похожа на то, что обычно называют библиотекой. Никаких высоких стеллажей, никаких лесенок на колёсиках, никакого пафоса. Просто длинная, невысокая комната с полками от пола до потолка вдоль трёх стен. Книги стояли плотно, корешок к корешку, без декоративного порядка – так стоят книги, которые читают, а не выставляют. Посередине – широкий стол с лампой и двумя стульями.

Два стула.

Я остановился у входа.

Базилио прошёл к столу, запрыгнул на него – не на стул, именно на стол, по-кошачьи, – и сел. Посмотрел на полки. Потом встал, прошёлся вдоль одной из них, не торопясь, касаясь корешков лапой. Остановился. Вытащил книгу – толстую, в тёмно-синем переплёте, с золотыми буквами. Положил на стол.

Потом включил ошейник.

*«Сядь».*.

Я сел. На стул – обычный, деревянный. Книга лежала передо мной.

Я посмотрел на обложку. Название было на старом каталанском, дореформенном – том, который официально вышел из употребления после Перехода. «Historia del Món Anterior». «История мира до».

Таких книг официально не существовало. Их не жгли публично – это было бы слишком громко – просто изымали тихо, и они исчезали, и через одно поколение люди переставали знать, что они были.

*«Читай»*, – сказал ошейник.

Я поднял взгляд на Базилио.

– Ты знаешь, что я умею, – сказал я. Не вопрос. Просто факт, произнесённый вслух впервые.

*«Знал с первого дня».*.

– С первого дня в доме?

*«С первого дня на аукционе».*.

Я помолчал. Потом спросил то, что нужно было спросить раньше всего остального:

– Почему не сказал?

Базилио наклонил голову – тот жест на два градуса, который я уже научился читать.

*«Потому что мне нужен был не факт. Мне нужно было понять, насколько хорошо ты умеешь его скрывать».*.

– И?

*«Восемь дней. Это хорошо».*.

Я смотрел на книгу. Тёмно-синий переплёт, золотые буквы. «История мира до». Мира, в котором люди и коты жили иначе – или не жили вместе вообще, этого я не знал точно, потому что именно такие книги и забирали в первую очередь.

– Что ты от меня хочешь? – спросил я.

Базилио встал. Прошёлся по столу – туда-обратно, два шага, как он всегда делал, когда формулировал что-то важное. Потом остановился прямо передо мной, и я смотрел на него снизу вверх, и он смотрел на меня сверху вниз, и между нами лежала книга о мире, которого больше не было.

*«Ты слышал разговор на приёме».*.

Не вопрос.

– Слышал, – сказал я.

*«Тогда ты знаешь про двадцать семь».*.

– Знаю.

*«Их будет больше. Намного больше. Если я не найду источник за два месяца – Совет переведёт Барселону в режим полного карантина. Это означает смену всех ошейников на новую модель. Принудительно. За сорок восемь часов».*.

Я знал, что означает смена ошейников. Алехо говорил: ошейник – это провод. Замена провода на новый означает разрыв старого соединения. Для людей с долгой историей носки – это как выдернуть штекер из работающей системы. Некоторые не выживают. Официально это называется «адаптационные потери», и процент потерь в реестре всегда был аккуратно округлён вниз.

– Сколько людей в Барселоне? – спросил я тихо.

*«Около миллиона двухсот тысяч с ошейниками».*.

Я смотрел на книгу.

– И ты хочешь, чтобы я нашёл источник.

*«Я хочу, чтобы ты нашёл того, кто запустил это. Это не болезнь. Это не случайность. Кто-то делает это намеренно».*.

– Почему я? Ты – второй уровень Совета. У тебя есть ресурсы, связи, люди.

*«Именно поэтому – не я»*, – сказал ошейник, и в этих трёх словах было столько всего, что я не стал задавать следующий вопрос. Совет следит за Советом. Тот, кто запустил вирус, скорее всего, сидит в том же зале на тех же заседаниях. Послать официального человека – значит предупредить врага.

Послать лот 404 – значит послать того, кого никто не считает.

– А если я откажусь? – спросил я.

Базилио помолчал. Долго, как никогда раньше.

*«Тогда ты вернёшься на полку».*.

Это звучало почти мягко. Почти – потому что мы оба знали: человек, который провёл восемь дней в доме второго уровня Совета и слышал то, что я слышал, на полку не возвращается. Он просто исчезает. Тихо, как книги о мире до.

Я посмотрел на книгу перед собой. Потом на полки вокруг. Потом – на Базилио.

– Можно я сначала дочитаю? – спросил я.

Одна секунда. Две.

И потом – первый раз за восемь дней – Базилио сделал что-то, чего я от него совсем не ждал. Он фыркнул. Коротко, почти беззвучно. У котов это не насмешка и не раздражение. Это – смех.

Он спрыгнул со стола, прошёл к двери и остановился на пороге.

*«Завтра утром – разговор. Условия, правила, маршрут».*.

– Понял, – сказал я.

*«Спи здесь».*.

Он ушёл. Дверь осталась открытой.