Глава 5. «Валерьяновый приём».

За два дня до приёма Базилио купил мне костюм.

Не спросил размер – просто ошейник мигнул дважды утром, а к обеду курьер привёз коробку. Внутри: серые брюки, белая рубашка, тёмный жилет с мелкими пуговицами и короткая инструкция на карточке: «Быть опрятным. Не улыбаться без повода. Не разговаривать с гостями первым. Не трогать еду до разрешения». Последний пункт был подчёркнут.

Я примерил. Всё подошло точно. Это означало, что Базилио снял мои мерки ещё в павильоне, пока я стоял за стеклом. Или раньше. Мысль была неприятной – не потому что нарушение границ, а потому что означала: решение купить именно меня было принято задолго до того вечера. Аукцион был формальностью.

Я был выбран. Это разные вещи – быть купленным и быть выбранным.

В день приёма пентхаус изменился.

С утра приехали четверо людей в одинаковых серых комбинезонах с чужими ошейниками – жёлтые, рабочий класс, «временный найм». Они двигались быстро, без лишних жестов, как механизмы: расставляли длинные низкие столы, устанавливали особые полки и возвышения для гостей, раскладывали подушки нужного размера. Никто не разговаривал. Я помогал – куда скажут, что скажут – и старался не встречаться с ними взглядом, потому что знал: в чужих людях иногда ищут союзников слишком быстро, а это первая ошибка.

К шести вечера пентхаус пах по-другому. Мята никуда не делась, но поверх неё легло что-то густое, пряное, с оттенком сухой травы. Я узнал это сразу: валерьяна в масляном растворе, распылённая через вентиляцию. Для котов – лёгкая эйфория, расслабление, настроение «всё хорошо и можно говорить». Для людей – снова то же самое, что мята: немного тупее, немного мягче, немного удобнее.

Я дышал через раз. Старый приём.

Гости начали прибывать в половину седьмого.

Первыми пришли двое – сфинксы. Брат и сестра, судя по одинаковому разрезу глаз и той особой надменности, которая бывает только у старых денег. Голые, морщинистые, в тончайших накидках с золотым шитьём. Каждый привёл человека: молодую женщину в белом и пожилого мужчину в чёрном. Оба с одинаково пустыми лицами – не испуганными, не несчастными, просто пустыми. Как хорошая посуда.

Потом – перс. Один, без человека. Рыжевато-кремовый, с приплюснутой мордой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на всё вокруг с тем особым выражением, будто мир постоянно не дотягивает до нужного стандарта. Пришёл с планшетом, планшет не убирал всё время.

Последней – и это чувствовалось по тому, как Базилио пошёл к двери сам, что было из ряда вон – пришла кошка.

Сиамская. Высокая для своей породы, тёмно-коричневые уши и лапы на контрасте с кремовым телом, голубые глаза с той прозрачностью, которая у людей означает усталость, а у котов – что-то другое. На шее – тонкий золотой обруч вместо ошейника. Без лампочки. Без маркировки.

Звали её леди Исида. Я уже слышал это имя – мельком, в коридоре, когда рабочие в комбинезонах готовили зал. Один из них прошептал другому: «Исида приходит» – и второй только втянул голову в плечи.

Она вошла, огляделась – медленно, по кругу, как будто проводила инвентаризацию, – и остановила взгляд на мне. Три секунды. Четыре. Пять.

Я смотрел чуть мимо неё – в сторону, не вниз, вниз означало испуг, – и считал. На шестой секунде она отвела взгляд и что-то сказала Базилио по-кошачьи. Тот ответил коротко.

Она засмеялась. У кошек смех – это особый звук: высокое, прерывистое, слегка пугающее. Как будто кто-то рвёт тонкую бумагу.

Мои обязанности были простыми: подносить, убирать, быть рядом, не существовать. Стандартный набор. Я выполнял всё аккуратно и при этом двигался так, чтобы оказываться в нужных местах в нужное время. Это несложно, если умеешь читать траектории разговора: куда идёт тема – туда подтянется группа, туда нужно успеть раньше с подносом.

Коты говорили по-кошачьи.

Всегда говорят по-кошачьи при людях – потому что уверены: люди не понимают. В школах для людей кошачий не преподают. Официально его не существует как языка – есть «коммуникативные сигналы», «эмоциональная вокализация». Никакого языка. Никакой грамматики. Ничего, что можно выучить.

Я выучил в четырнадцать лет. По старой записи, которую нашёл в разломанном планшете на помойке нижнего яруса. Потратил два года. Никому не говорил.

Сейчас я слушал.

Сначала – светская шелуха. Погода, цены на недвижимость в «Вершинах», чей-то новый человек оказался неудачным приобретением. Перс жаловался на поставки – что-то с логистикой, что-то с таможней в Жироне. Сфинкс-брат отвечал односложно. Сфинкс-сестра молчала и смотрела на своего человека в белом с тем выражением, с которым смотрят на любимую, но надоевшую вещь.

Потом Базилио сказал что-то тихо, и разговор изменился.

Я как раз ставил поднос на угловой столик – в двух шагах от основной группы, чуть за спиной у перса. Замер. Стал убирать несуществующие крошки.

– Ещё трое за последнюю неделю, – сказал Базилио. – Порт, Грасия и один в Сант-Марти.

– Симптомы те же? – спросил сфинкс-брат.

– Те же. Сначала ошейник греется. Потом – температура у человека. Потом человек умирает за двое суток, и кот через неделю.

– Карантин?

– Тихий. Официально – плановая замена оборудования.

– Сколько всего? – спросила Исида. Голос у неё был низкий для кошки, почти без вибрато. Такие голоса бывают у тех, кто давно не нуждается в том, чтобы их услышали – они просто говорят, и мир замолкает сам.

– Двадцать семь подтверждённых, – сказал Базилио. – Тридцать два под наблюдением.

– Источник?

– Неизвестен. – Пауза. – Пока.

Исида повернулась к нему.

– Ты нашёл инструмент? – спросила она. Слово «инструмент» в высоком мяуканье звучало иначе, чем в каталанском – без нейтральности, с оттенком чего-то одноразового.

– Нашёл, – сказал Базилио.

– Надёжный?

– Достаточно умный, чтобы справиться. Достаточно подконтрольный, чтобы не сбежать.

Перс что-то хмыкнул в планшет. Сфинкс-сестра встала и отошла к окну.

– Сроки? – спросил сфинкс-брат.

– Месяц. Максимум – два.

– Если не найдёт?

Базилио помолчал ровно секунду. Для кота, умеющего держать паузу, это было много.

– Найдёт, – сказал он. – Я выбирал тщательно.

Я забрал поднос. Развернулся. Пошёл на кухню ровным шагом, не быстро, не медленно. Поставил поднос. Облокотился о стол, опустил голову – как человек, которому стало душно от запаха валерьяны.

Руки не тряслись. Это меня удивило.

Двадцать семь мёртвых. Люди и коты. Ошейник греется – потом смерть. Я вспомнил, что сказал Алехо: ошейник – это провод. Если провод закоротить – сгорят оба конца.

Кто-то научился закорачивать провода.

Приём закончился около полуночи.

Гости уходили по одному. Сфинксы – вместе, со своими людьми-манекенами. Перс – не попрощавшись, что, кажется, было его обычной манерой. Исида задержалась дольше всех.

Она снова посмотрела на меня – уже у двери, уже в накидке, уже готовая уйти. На этот раз я не отводил взгляд вовремя. Я смотрел ровно на секунду дольше, чем нужно. Не специально. Или специально – я сам не понял.

Она улыбнулась. У кошек улыбка – это когда уголки губ чуть идут вниз, а не вверх. Для тех, кто не знает, это выглядит как нейтральное выражение. Для тех, кто знает – как приглашение в игру, условия которой вы ещё не слышали.

Потом она ушла.

Базилио закрыл дверь и долго стоял к ней спиной. Потом повернулся.

– Убери, – сказал ошейник.

Я убирал час. Базилио сидел на своём возвышении и смотрел в окно. Город внизу жил своей ночной жизнью: огни, движение, далёкий гул.

Когда я закончил, ошейник мигнул.

– Лео.

– Да.

– Ты слышал что-нибудь сегодня?

Пауза. Именно такая длина паузы, которая нужна человеку, не понимающему кошачьего, чтобы осознать вопрос.

– Гости разговаривали, – сказал я. – Я не понимал.

– Конечно, – сказал Базилио.

И что-то в этом «конечно» было другим. Не насмешкой, не проверкой. Чем-то похожим на сожаление.

Я лёг на топчан. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В голове крутились цифры: двадцать семь, тридцать два, месяц, максимум два. Под языком больше не было капсулы – она лежала за плиткой в ванной, ждала. Данные Алехо и то, что я услышал сегодня, складывались в что-то общее, у чего пока не было имени.

Потом имя нашлось само.

Война.

Не та война, о которой пишут в книгах и снимают фильмы – с фронтами, флагами и речами. Другая. Тихая, без объявления, которая уже идёт, пока все притворяются, что просто живут. Кто-то убивал котов через людей. Или людей через котов. Или и тех и других сразу – просто ради того, чтобы посмотреть, что останется.

И я, лот 404, человек без имени, который умеет читать на трёх языках и понимает кошачий, был теперь «инструментом» в чужих руках.

Вопрос был только один: в чьих именно?

Базилио думал, что в его.

Я ещё не решил.

За окном Барселона не спала. Внизу шли люди. Наверху – коты. И где-то между этими двумя ярусами, в промежутке, который никто не считал важным, разворачивалось что-то, у чего не было ни имени на карте, ни флага, ни фронта.

Только двадцать семь мёртвых.

И я – живой. Пока.