Глава 2. «Запах мяты и бетона».

Машина была хорошей. Это я понял сразу – по тому, как она не пахла.

Дешёвые транспортники для людей всегда воняют: дезинфектором, чужим потом, иногда чем-то кислым, что въелось в обивку ещё при прошлом владельце. Здесь был только нейтральный воздух, чуть прохладный, с едва уловимым запахом мяты. Сиденья – широкие, без сетки-делителя посередине. Окно – настоящее, не заклеенное матовой плёнкой. Я смотрел в него всю дорогу и делал вид, что мне просто интересно. На самом деле я запоминал маршрут.

Базилио сидел напротив. Не рядом – напротив, на специальном возвышении, которое в народе называли «трон», а в официальных каталогах – «хозяйское место для комфортного надзора». Он не смотрел на меня. Смотрел в окно с другой стороны и время от времени касался лапой планшета. Скучал? Работал? Я не знал. Морда у него была такая, что по ней вообще ничего нельзя было прочитать – не то что у обычных котов, которые злятся или довольны всей физиономией целиком. Базилио умел быть просто никаким.

Клерк из павильона остался позади. Водил машину автопилот. Кроме нас двоих – никого.

За окном шла Барселона.

Я видел её много раз – в учебных фильмах, на картинках в разрешённых книгах, один раз вживую, когда нас вывозили на «ознакомительную прогулку» с карантинной базы. Но тогда мы ехали по нижнему ярусу, и я видел только бетонные столбы, чужие ноги и серое небо в просветах между переходами. Сейчас машина шла по среднему уровню, и город открывался иначе.

Над головой – провисшие мосты-переходы, широкие, с мягкими бортами и сетчатыми крышами. Коты шли по ним сотнями: деловые, неторопливые, каждый сам по себе. Иногда двое останавливались, что-то обсуждали. Иногда кто-то прыгал с перехода на балкон, нырял в окно, исчезал. Жизнь там, наверху, текла легко и без видимого усилия. Жизнь, в которой гравитация – не проблема, а опция.

Внизу – люди.

По нижнему ярусу они шли плотно, деловито, без лишних жестов. Рабочие, курьеры, обслуга. У каждого на шее ошейник – у кого зелёный, у кого жёлтый, у одного мелькнул красный, что означало «временно без хозяина» и почти наверняка какую-то неприятность. Красный носить не хотел никто. Красный – это очередь на переоформление, штрафной блок в документах и три месяца в транзитном лагере на Монтжуике, который в народе звали «Котелком».

Я смотрел на них и думал: любой из них мог оказаться мной год назад. Или я – любым из них. Разница между нами была только в том, что кто-то купил меня первым, а не они.

Потом нижний ярус кончился.

Машина пошла на подъём, вышла на эстакаду, и под нами разверзся город весь – от старого порта до горы Тибидабо, которая тоже была перестроена: на вершине стоял огромный кошачий силуэт из белого камня, подсвеченный ночью снизу, и смотрел на Средиземное море со спокойствием вещи, которая никуда не торопится, потому что уже везде.

«Вершины» начинались за туннелем.

Здесь всё было другим. Дороги – широкие, без трещин. Деревья – настоящие, не в кадках, вросшие в землю. Дома – высокие, с балконами, с зеленью на каждом этаже. И тишина. Не та глухая тишина нижних ярусов, где люди давно привыкли не шуметь, а настоящая, живая: птицы, ветер, где-то далеко фонтан.

Внизу здесь тоже ходили люди – но меньше, и иначе. Медленнее. Лучше одетые. С ошейниками из кожи, не из пластика.

Базилио убрал планшет. Встал, потянулся – весь, от носа до хвоста, с той ленивой точностью, которая есть только у очень больших котов – и не сказал ни слова. Машина остановилась сама.

Дом снаружи выглядел скромно. Для «Вершин» – неприлично скромно. Никакого мрамора, никаких золотых кошачьих морд над воротами. Просто высокое серое здание, чистое, без украшений. Только на крыше – антенны и что-то похожее на обзорную площадку, огороженную низким бортом. Я потом понял, что это не площадка. Это охотничий бордюр – чтобы было откуда смотреть вниз.

Лифт шёл долго. Базилио молчал. Я тоже молчал. У меня уже тогда было ощущение, что в этом доме молчание – не неловкость, а правило.

Пентхаус открылся сразу весь.

Огромный, но странно пустой. Потолки – высокие, под три с половиной метра, вдоль стен – горизонтальные полки на разных уровнях, верёвочные мосты, когтеточки из тёмного дерева. Всё для одного. Никаких парных вещей, никаких следов другой жизни. Мебель для людей – минимальная: топчан у стены, узкий стол, стул. Как будто кто-то добавил это всё в последний момент, из необходимости, а не из желания.

На кухонном столе стоял один поднос. Одна миска. Одна кружка.

Базилио прошёл сквозь комнату, запрыгнул на высокую полку у дальней стены и лёг. Свернулся. Прикрыл глаза.

И вдруг – заговорил.

Не вслух. Через ошейник.

Я почувствовал это как щелчок за левым ухом – короткий, почти неощутимый. Потом в голове возникли слова. Не голос, не звук – именно слова, как будто кто-то напечатал их прямо в сознании.

*«Три правила. Первое: не смотреть мне в глаза дольше двух секунд. Второе: не входить в левое крыло без разрешения. Третье: если в доме что-то произойдёт, ты ничего не видел».*.

Я кивнул. Медленно, как учили: «понимание без инициативы».

*«Хорошо»*, – сказали слова в голове. И всё.

Связь отключилась с тем же щелчком.

Я огляделся.

Никого. Ни другой прислуги, ни охраны, ни второго кота. Только автоматический уборщик – маленький диск на колёсиках – деловито ехал вдоль плинтуса, не обращая на меня никакого внимания. Я проследил за ним взглядом. Потом – за вторым, который выполз из-под дивана. Потом за третьим, у окна.

Роботы. Только роботы.

В таких домах всегда держат людей-слуг. Это правило, почти закон – не писаный, но соблюдаемый строже любого официального: кот категории «элита» держит не меньше трёх человек. Это вопрос статуса. Это как размер ошейника или марка машины.

Базилио держал нулей и меня.

Почему?

Я подошёл к топчану, сел. Снял обувь, как полагается в доме с мягкими полами. Посмотрел на поднос: там была еда, тёплая, хорошая – лучше, чем на базе. Кто-то приготовил её заранее. Кто? Роботы не готовят. Значит, либо сам Базилио, либо кто-то был здесь до меня.

До меня.

Я встал. Тихо. Прошёл по комнате, делая вид, что просто осматриваюсь – новое место, нормальное любопытство, ничего подозрительного. Дошёл до левого крыла – там была закрытая дверь, обычная, без замка на виду, но с маленьким датчиком вверху. Я не прикоснулся.

Прислушался.

Из-за двери – ничего. Тишина. Потом – не тишина. Что-то очень тихое, на самом краю слышимости. Дыхание? Нет. Скорее – движение. Очень медленное, как будто кто-то поворачивался с боку на бок.

Я отошёл. Вернулся на топчан. Взял кружку.

Базилио не шевелился на своей полке. Глаза закрыты. Хвост слабо двигался – раз в несколько секунд, как маятник. Спал или думал – непонятно. Может, и то и другое.

Я смотрел на него ровно две секунды. Ни одной больше.

И только тогда, когда опустил взгляд в кружку, понял: мята. Вот откуда этот запах. В доме везде была мята – в воздухе, в еде, в ткани топчана. Тихий, ненавязчивый запах, который чуть затупляет мысли и делает человека мягким. Я знал об этом. Читал – в одной из книг, которые официально не существовали.

Знание – это хорошо. Но знание без действия – просто лишний груз.

Я поставил кружку обратно. Нетронутой.

За закрытой дверью левого крыла снова что-то едва слышно шевельнулось.