Глава 1. Детство и школа с математическим уклоном

Есть такой тип людей, которых ненавидят в школе не за похабные надписи на партах или драки на задворках. Нет! Их ненавидят за ясность ума и то, что они видят ответ, когда другие ещё только мучительно переваривают условие задачи. Самое главное, что они не притворяются. В этом и была моя главная слабость — я не умел и не хотел играть в тупого.

Наша учительница по математике, миссис Кларк, с лицом вечно выражающим лёгкое отвращение, написала как-то на доске сложное уравнение с корнями и степенями, которое должно было занять у нашего девятого «Б» минут двадцать. Я увидел решение через три секунды. Да! Оно просто вспыхнуло в моей голове словно озарение. Я выдержал паузу в десять секунд и рука сама потянулась вверх.

— Да, Винсент? — миссис Кларк пренебрежительно произнесла моё имя.

— Икс равен четырём, — ответил я с улыбкой на лице.

В классе повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье часов и тяжёлое дыхание парня с задней парты. Миссис Кларк медленно, не отрывая от меня взгляда, подошла к доске и начала решать задачу. Прошло пять мучительных минут, в течение которых я мысленно прокручивал в голове биржевые котировки, которые успел посмотреть утром. Наконец, покраснев, она вывела ту же четвёрку.

— Верно, — недовольно сказала она.

Со звонком на перемену я засел в телефоне, проверяя биржевые сводки, а рядом пронеслась группа одноклассников, один из которых намеренно толкнул меня плечом.

— Смотри, куда идёшь, умник хренов! — крикнул он через плечо.

Это прозвище прилипло ко мне лет в двенадцать и стало таким же неотъемлемым как и дата моего рождения. Его произносили беззлобно, со смаком, ненавистью и завистью одновременно. Я был для всех «Грёбаным умником». Вначале это ранило, а потом я провёл анализ и понял, что просто был не таким как все, не интересовался дурацкими сериалами, дешёвым пивом на стадионе или тупыми розыгрышами в соцсетях, ведь моим секретным оружием были цифры. Да! Они рассказывали мне истории, что цена акции компании — это не просто число, а смесь страхов, надежд, ожиданий и глупостей тысяч людей. Как-то на уроке по экономике речь зашла о базовых принципах спроса и предложения. Молодой преподаватель нарисовал на доске две кривые, поставив большой жирный крест на их пересечении.

— Рынок всегда стремится к точке равновесия, — громко сказал он на весь класс.

Меня аж передёрнуло, потому что это была ложь, которой кормят детей.

— Не совсем так, — выкрикнул я, высоко вытягивая руку.

Учитель удивлённо поднял бровь.

— Пожалуйста, Винсент, просвети нас! — сказал он, ехидно улыбаясь.

— На самом деле, это более сложная система! — начал я, немного запинаясь и чувствуя на себе сверлящие взгляды одноклассников. — Рынок стремится к панике и эйфории со стадным инстинктом, а равновесие может быть лишь кратким затишьем перед бурей. Всё решают эмоции толпы, которыми можно и нужно управлять.

Я говорил на языке тех, кто знает, где спрятаны настоящие рычаги управления мировой экономикой.

— Интересная точка зрения, — ответил учитель, пытаясь изобразить на лице улыбку. — Только давай пока будем придерживаться учебника!

После уроков я шёл домой один по лужам, а в моём кармане непрерывно жужжал телефон, потому что сегодня падали мировые индексы. Всё это я предсказал ещё вчера, заметив странности в объёмах торгов. Я всегда был прав, когда дело касалось цифр, ведь они были моим единственным по-настоящему верным другом. Меня ненавидели за то, что я был умнее других. Для меня весь мир был одним большим, бесконечно сложным уравнением больших денег, страхов и жадности и уже тогда, я потихоньку начинал его решать!

***

Стоит отдать должное родителям, давшим мне великолепное образование. Они умели видеть суть и разглядели во мне одержимость числами, когда мне было всего лет пять, отдав в школу с математическим уклоном, чтобы раскрыть мой талант. Называть школу, в которой я учился, просто «математическим лицеем» или «гимназией», было бы не совсем правильно, ведь она стала настоящим окном в большой мир.

Думаете, мы там целыми днями решали уравнения? Неа! Хотя, конечно, было и это. Нашим секретным оружием стал цикл «Мировые культуры и коммуникация». Пятнадцатилетним подросткам, чей горизонт ограничивался обычно районом и ближайшим торговым центром, преподавали этикет. Представляете? Дада, тот самый, с ножами и вилками. Нас учили, в чём разница между кантонским и мандаринским диалектами китайского, как вести светскую беседу на трёх языках и какие темы категорически нельзя поднимать за ужином с арабским партнёром. На уроках истории мы разбирали не даты сражений, а экономические предпосылки великих географических открытий и финансовые механизмы Римской империи.

Последние два класса школы оказались формально приравнены к первым курсам экономфака. Мы писали курсовые по макроэкономике, пока наши сверстники из обычных школ мучительно выводили буквы, но ключом стало даже не качество образование, а мои одноклассники, ведь со мной вместе учились дети министров и банкиров, чьи фамилии мелькали в Forbes. Все мы были «умниками», но каждый по своему и именно это стало пропуском в мир больших денег.

Мы сидели на уроках по мировой экономике и я ловил себя на мысли, что слушаю не абстрактную лекцию, а комментарий к бизнесу отца, дочь которого сидела слева от меня. Когда мы разбирали кейс по слияниям и поглощениям, тихая девочка с косичками, могла неожиданно вставить: «А у нас на заводе была похожая ситуация, папа рассказывал»

Это было круто! Мы с детства говорили на языке управления, активов и стратегий, будучи детьми новой технократической элиты, как никто понимающей, что будущее строится на связях, знаниях и технологиях. И всё же, для многих из них я оставался чужаком и выскочкой, потому что мой отец не был олигархом, а мать не носила знатную фамилию. Так что, моим единственным козырем оставался «мозг». Нас с детства готовили к тому, чтобы брать на себя ответственность и становится лидерами. Серьёзно? Нет, у меня свой путь!