В этот раз на встречу с Юнасом Виклундом пришла Мари Свенссон – рослая, голубоглазая блондинка из отдела политических связей, с недавних пор привлеченная к делам высшей степени секретности ГСБ – Генеральной службы безопасности Швеции. Ее аккуратный, вздернутый носик был усеян веснушками, на губах плавала загадочная полуулыбка, а узкие бедра, обтянутые клетчатой юбкой с умопомрачительным разрезом сзади, могли спутать речь у самого стойкого женоненавистника. Несмотря на свою легкомысленную внешность, Мари Свенссон была известна железным характером кадрового майора ГСБ и склонностью к нестандартным решениям. К тому же ей было свойственно редкое для миловидных девушек качество – полная самоотдача в работе. Не располагая досугом для выстраивания серьезных отношений, Мари имела сразу двух тайных любовников (самцов, по ее определению), с которыми встречалась раз в неделю строго по расписанию для быстрой, техничной, как она выражалась, «ликвидации физиологической обузы». Виклунд видел ее впервые. Будучи ценителем женских прелестей, он приосанился, набросил на себя личину сердцееда и со всей доступной ему галантностью предложил Мари придерживаться версии, будто влюбленная пара заглянула в музей насладиться великой живописью.
В последнее время «Интеллидженс Сервис», высокопоставленным агентом которой числился Виклунд, заметно активизировалась в Стокгольме, и поэтому встречаться с ним приходилось на нейтральной территории, дабы случайно не раскрыть тот факт, что – одновременно и в первую очередь – Виклунд был штатным сотрудником службы безопасности Швеции.
Оказалось, музей полон посетителей. Чтобы спокойно поговорить, надо было найти такое место, где было бы не столь людно. Слегка придерживаясь за локоть, галантно подставленный ей Виклундом, Мари переходила из зала в зал и с нескрываемым восхищением рассматривала полотна.
– Я не была здесь года четыре, но очень хорошо всё помню, – сказала она. – Вот на этом месте висела картина Кранаха. Где же она? А! Вон там. Они ее перевесили. Идемте посмотрим.
Они подошли к небольшому полотну, на котором за столом, уставленном яствами, была изображена молодая девушка, вложившая свою руку в ладонь богатого старца.
– «Неподходящая пара», – указал Виклунд на табличку. – Это не про нас?
– Вы не такой старый, а я не такая юная, – улыбнулась Мари.
– Кранахов было два.
– Это Старший.
– Не лучший… – покачал головой Виклунд.
– Как сказать. Мне этот больше нравится. Между прочим, – тонкий палец Мари дотронулся до виска, – я даже помню, что эта картина захвачена нами в ходе Тридцатилетней войны как трофей. Идемте наверх, там поспокойнее.
По широкой парадной лестнице, окруженной гипсовыми копиями знаменитых греческих статуй, они поднялись на второй этаж. Виклунду очень хотелось прижать руку девушки к своему боку, но не получалось – Мари едва касалась его локтя. В залах шведского искусства и правда почти никого не было.
– Никогда не понимала, почему наша живопись ценится меньше, чем французские импрессионисты или тот же Гойя? По мне, так Валландере и Линдман колоритнее Ренуара с Мане, а портреты Рослина ничем не хуже – а даже ярче, выразительнее! – какого-нибудь Пуссена с его тусклой манерностью.
– Зачем сравнивать портрет и пейзаж? – улыбнулся Виклунд.
– Я сравниваю экспрессию и страсть.
– Есть искусство всечеловеческого объема, а есть созвучное какой-то определенной нации. Уверяю вас, даже эвенки задаются такими вопросами. Ответ очевиден. В вас говорит шведский патриотизм.
– А это совсем не плохо. – Мари говорила быстро, энергично, внезапно останавливалась, словно домысливала сказанное, и продолжала с большей уверенностью. – Нас винят в холодности, потому что мы северные, но посмотрите на Амалию Линдгрен. Как просто, ясно и вместе с тем глубоко! Какая гармония в деталях! Какая легкая кисть! И где тут холод, я спрашиваю? Только ни слова о том, что женщинам нечего делать в искусстве и наше место – Kinder, Kirche, Küche. Я вижу ироничный блеск в ваших глазах… – Она повернула к нему лицо: – Поговорим о деле?
– Конечно. Ведь мы с вами для этого встретились… К сожалению.
– Юнас, – тихим голосом сказала она, осмотревшись, – вы, конечно, знаете, что в «Интеллидженс Сервис» не прочь восстановить диалог с Шелленбергом по урановой программе рейха.
Виклунд поднял брови в знак согласия.
– Наши боссы посовещались и пришли к такому выводу, – продолжила она. – СИС может выйти на Шелленберга по-разному. Есть сложный путь – через его доверенных лиц в нейтральных странах, включая нашу. Тем более что сам Шелленберг делал такие попытки. Это чревато оглаской: подобные контакты трудно будет скрыть… Пойдемте, не будем стоять на месте.
На этот раз Мари взялась за локоть Виклунда покрепче.
– С другой стороны, Шелленберг – это Гиммлер, а с Гиммлером говорить никто не хочет. Конечно, англичане сумеют преодолеть любое моральное препятствие, если увидят выгоду, тем более если выгода связана с урановой гонкой, однако секретность таких переговоров будет беспрецедентной. Да и для Шелленберга участие в них представляет собой смертельную опасность.
Они опять остановились.
– Понимаете, наши очень не хотят, чтобы тема германской урановой бомбы оказалась вне поля внимания ГСБ Швеции. Мы не против, чтобы эта информация попадала к англичанам или американцам, но хотим как минимум ознакомиться с ней – и лучше всего заранее.
– Понимаю, – кивнул Виклунд. – А еще лучше, если эта информация придет к англосаксам от нас, так? Швеция думает о будущем. Понимаю.
– Но есть и другой путь, насколько мне известно.
– Вам? – Виклунд не мог оторвать глаз от ее губ. Девушка была не столько красива, сколько чарующе привлекательна, а это зачастую действует посильнее красоты.
– Нам. Не придирайтесь к словам, Юнас. Я просто пытаюсь собраться с мыслями. К сложившейся ситуации неприменимы стандартные методы. Нам было бы выгодно, чтобы Шелленберг воспользовался контактом, который уже начал действовать через сеть, связанную с отелем «Адлерхоф». Идемте, идемте…
– Вы с ума сошли, – шепотом воскликнул Виклунд. – Контакт с Шелленбергом был утрачен из-за провала Хартмана. Да, ему удалось предупредить СИС – радиста, связных, – но все они лежат на дне. Там голову поднять никто не смеет, и бог знает, сколько это продлится. Да и Шелленберг, я думаю, вряд ли решится на новую попытку. Судя по всему, их раскрыло гестапо, а с этими ребятами и Шелленберг шутить не станет.
– И тем не менее. Поймите, это не моя прихоть. Простая логика. И для СИС, и для Шелленберга самый короткий путь – вновь обратиться к услугам Хартмана, который по-прежнему находится в Германии. Но главное, этот путь – единственный, позволяющий нам полностью быть курсе переговоров Шелленберга и СИС. А лучше – наших переговоров под вывеской СИС. Так лучше. Хартман должен найти возможность возобновить контакты с людьми Шелленберга.
– О чем вы говорите? С Хартманом нет прямой связи.
– Знаем, Юнас. Поэтому я здесь, с вами…
– Нет… нет, дорогая моя… Нет, это исключено. Я едва избежал ареста. В Хартмана стреляли. Я не могу поехать в рейх. Меня сразу заберут в гестапо. Я и здесь-то не чувствую себя в безопасности.
– Вы зря опасаетесь. «Адлерхоф» – шведский. Он по-прежнему открыт. Вам гарантирована дипломатическая неприкосновенность.
– Плохо вы знаете гестапо. Да и с Хартманом после всего, что произошло, никто, кроме Мюллера, разговаривать не станет.
– Но вы эмиссар СИС. Вы. Вам надо ехать, чтобы разобраться на месте.
– Даже не думайте.
– Насколько нам известно, и СИС рассчитывает на вас.
– Нет, нет и нет. Именно это я скажу своим друзьям в СИС. И то же самое передайте в ГСБ. Я не самоубийца. К тому же у меня и здесь дел невпроворот.
– Ну, что ж, так и передам… Я вас понимаю.
– Вот и замечательно. Попробуйте вытащить Шелленберга в Цюрих. И там я готов встретиться с ним от имени СИС хоть завтра. Вот так.
– Как бы там ни было, мы просим вас сообщить в СИС о целесообразности именно такой схемы взаимодействия с Шелленбергом.
Некоторое время они прогуливались по залам музея, переговариваясь о том о сем. Задержались возле окна, в котором за пеленой снегопада были видны Королевский дворец и белые льды залива. Звонко хлопнула дверь, кто-то рассмеялся. Виклунд схватил Мари за плечи.
– Спокойно, – прошептал он, – не оборачивайтесь. Какая-то подозрительная группа сзади. – Он привлек ее к себе: – Раз уж мы влюбленная пара…
И Виклунд впился губами в сочные губы Мари, которая позволила ему проникнуть в рот с поцелуем. Но через секунду ее зубы намертво стиснули его язык. Глаза Виклунда полезли из орбит. Он что-то невнятно промычал. Мари разжала зубы. Виклунд отступил на шаг, выхватил из нагрудного кармана носовой платок и стал промокать кровоточащий язык, не сводя изумленного взора с девушки, которая с ласковой улыбкой расправляла складки на своей кофточке.
– А вообще, цена любой картины зависит от аукционного оценщика, – пробормотал Виклунд, с трудом ворочая языком. – Всего хорошего, фрёкен Свенссон.
Ночью Майеру снились танки, почему-то свои, «тигры». Их гусеницы медленно и неотвратимо наползали на его ноги, вдавливали их в землю, ломали грудь, приближались к лицу…
Он вывалился из кошмара, мокрый от пота, задыхающийся, когда часы показывали начало пятого. Долго сидел на краю кровати, курил, смахивая липкие капли с кончика носа. Постепенно пульсирующая боль в затылке сменилась головокружением. Майер скрыл от Шелленберга обстоятельства своего ранения в полевом штабе под Москвой, когда разрыв танкового снаряда русских отправил его в госпиталь с тяжелой контузией. По правде говоря, тогда он не посчитал это серьезным увечьем, но последствия сказались уже через год.
Секундная стрелка на часах стучала все сильнее и сильнее. Майер зажал уши ладонями, но ее маршевый шаг никуда не пропал и только усилился, заполнив голову гулким, ритмичным звоном.
Больше он не уснет. Уже под утро он пройдет в кухню и выпьет две рюмки водки. Затем сварит крепкий кофе и будет неподвижно сидеть за столом, дожидаясь, когда в заиндевевших окнах соседнего дома забрезжат огоньки свечей. Тогда он встанет перед зеркалом, сделает пару глубоких вдохов и возьмет себя в руки. Медленно, вдумчиво побреется, осторожно проводя лезвием по шраму на подбородке, умоется ледяной водой, зачешет назад влажные, светло-русые волосы, одернет мундир с красной лентой Железного креста 2-й степени в петлице и, натянув сапоги, крепко притопнет ими по полу. Ровно в половине седьмого он выйдет из дома.
По раскинутой на всю улицу снежной шкуре, с яблочным хрустом проминавшейся под ногами, уверенным, твердым шагом Майер шагал к гаражу, где стоял его служебный «опель». Полы плаща хлопали по коленям. Было еще темно, но по всему ощущалось, что рассвет уже близок. Утренний холод кусал щеки, в морозном воздухе витали ароматы остывших очагов и свежеиспеченного хлеба. Вчерашние бомбардировки не задели его квартал.
Из тени полуобвалившейся арки навстречу Майеру вышел офицер в зимнем пальто с меховым воротом, с тростью в руке. Майер приложил руку к фуражке и прошел мимо.
– Оберштурмбаннфюрер?
Майер остановился, секунду помедлил и обернулся.
– Оказывается, мы с вами в одном звании. Я знаю вас как Грубера. Но вы Майер. Я не ошибся?
Майер не поверил своим глазам. Прямо перед ним, живой и, очевидно, здоровый, разве что заметно похудел, стоял Франсиско Хартман, о котором в ведомстве Шелленберга вслух не вспоминали. Рука Майера сама потянулась к кобуре.
– Не надо, – покачал головой Хартман и указал глазами на противоположную сторону улицы, где на обочине замер старый фургон с красным крестом на крыльях. Фары машины мигнули, из водительского окна высунулось дуло автомата. Майер опустил руку.
– Будьте благоразумны, – сказал Хартман, – не стоит делать резких движений.
В глазах Майера полыхнул гнев.
– Вы сумасшедший или идиот, Хартман, – процедил он сквозь зубы. – Как вам хватило наглости объявиться здесь? Вам, русскому агенту. Надеюсь, для вас не будет новостью, что все донесения, которые мы вам предоставили, были продублированы советской пианисткой в Нойкельне? Вас раскрыли… и что я вижу? Вместо того чтобы сидеть в погребе, вы разгуливаете по Берлину!
Ни теперь, ни после Майер так и не дал себе отчета в том, что сболтнул лишнее. Но Хартман его услышал. Ему несказанно повезло: он получил несколько секунд, чтобы проанализировать сказанное Майером.
– Сумасшедший и идиот – это одно и то же, – задумчиво уточнил он. – Что касается советской радистки, то вы не забыли, что «Интеллидженс Сервис» – британская организация, а Британия – пока еще союзница СССР? Конечно, не все наши интересы совпадают, но обмен информацией между разведслужбами – не такая уж редкость. Будем справедливы, ваши донесения не имели высокой ценности, да вы и сами это прекрасно понимаете, поэтому мы обменивали их на что-то более существенное из того, что могли предоставить русские. А русские, в свою очередь, получали вашу полупустышку. Или вы хотели, чтобы СИС полностью прекратила работу на этот период?
– Но нам об этом не было известно.
– Даже в минуты откровений разведки делятся не всеми подробностями своих интимных похождений. И давайте прервем этот стон о продажной любви, тем более что в наших делах, как вам должно быть известно, другой не бывает. У нас мало времени. Чтобы не задубеть здесь от холода, я буду краток.
– Вы будете кратки? – ошеломленно повторил Майер, и пар изо рта на мгновение окутал его лицо.
– По возможности. – Хартман будто не замечал возмущения, душившего Майера. – Еще летом мы установили ваш адрес, поэтому мое появление не должно вас удивлять. Да, гестапо смешало нам карты. Но прошло много времени, и мое руководство поручило обратиться к господину Шелленбергу с предложением возобновить наш разговор по известному направлению. Он вправе не доверять мне лично, но СИС, за которой стоят Англия и, в известном смысле, американцы, – единственная пригодная для переговоров сила, когда речь заходит о шефе СД. Особенно после провала покушения на «тройку» в Тегеране. Передайте это оберфюреру. И добавьте, что моя персона в качестве контактного лица утверждена высшей инстанцией СИС. Слишком много мы знаем друг о друге. Нам будет трудно разойтись. – В голосе Хартмана прозвучали нотки угрозы. – Не думаю, что мой арест гестапо – в интересах господина Шелленберга и тех, с кем он согласовывает свои действия. Так ему и скажите. И вот еще. Завтра я буду ждать вас здесь в это же время, в шесть тридцать три. Вы принесете мне ответ Шелленберга. Если ответ будет «да», то встретиться мы предлагаем не в Берлине, а в Цюрихе – либо с самим оберфюрером, если такое возможно, либо с его доверенным лицом. Например, с вами. Это деликатная тема, поэтому люди вроде фон Гогенлоэ, засветившие ваши намерения во всех салонах Берна и Стокгольма, сюда не подходят. – Его рука в черной перчатке описала круг возле носа. – Говорят, в Цюрихе мало что изменилось – подают отличные устрицы с холодным мозельским. Детали обсудим позже. Хайль, оберштурмбаннфюрер.
Хартман быстро пересек улицу, запрыгнул в кабину фургона, и машина исчезла за поворотом.
Новость, принесенная Майером, вогнала Шелленберга в глубокую задумчивость. О Хартмане к этому моменту все как будто забыли. События на Восточном фронте развивались столь стремительно, что заниматься сбежавшим шпионом, который не то умер, не то остался жив, у гестапо не было ни сил, ни желания – тем более что русская сеть, судя по эфиру, была ликвидирована. В полицейских участках по-прежнему пылились его фото, но на них все реже задерживали взгляд.
Утром за завтраком жена вдруг сказала, глядя, с каким раздражением он пытается срезать верхушку яйца: «Милый, чтобы скорлупа не попала внутрь, требуется резолюция высших сил. Всё будет так, как должно быть. Не трать свой гнев понапрасну». Посмеиваясь над окружением Гиммлера, потакавшем его мистицизму, сам Шелленберг верил в готовность Судьбы соответствовать его намерениям. Поэтому то, что сообщил Майер, было воспринято им как, возможно, недостающее звено в цепи решений, способных обеспечить спасение либо Германии, либо системы, либо его лично.
Шелленберг размышлял. Конечно, можно было бы проигнорировать предложение Хартмана – правда, тогда придется его ликвидировать (с этим легко справится Майер), – и продолжить свой путь к гильотине. Русские вот-вот выйдут на границы рейха и вряд ли на них остановятся. Англосаксы подгрызают вермахт с юга, но так будет не всегда – им придется в полной мере войти в игру. Пока этого не произошло, руководство Великобритании и США оказалось атаковано многочисленными посланниками рейха с предложением всевозможных вариантов сепаратного мира, которые, если и рассматривались, то без особого интереса. Шелленберг внимательно ознакомился с итогами Тегеранской встречи лидеров «большой тройки», на которой они кое-как поделили послевоенный мир, а Рузвельт предложил разделить Германию на пять государств. Но главное: Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились об открытии второго фронта в течение мая будущего года. Фиаско Гитлера стало для Шелленберга очевидным.
В этой связи отбросить Хартмана было бы недальновидно. Единственным упреком к нему следовало считать обвинение в сотрудничестве с русской разведкой. Однако можно было временно принять его объяснение, и если все, что сказал Хартман, правда – а это похоже на правду, – то тогда апробированный канал связи с западными союзниками мог быть задействован вновь.
О проекте
О подписке
Другие проекты