Берлин, Кройцберг, 10 мая

Колокольчик над входной дверью в «Черную жабу» глухо звякнул. Рыжий Ломми, владелец пивной, даже не посмотрел в ту сторону, занятый подсчетом дневной выручки. В зале, несмотря на участившиеся за последнее время бомбежки, было довольно оживленно. За пеленой табачного дыма в глубине угадывался пустой стол. Припадая на больную ногу, Гесслиц пересек зал и уселся на свободное место. Он достал платок, протер взмокшее лицо, щелчком пальца выбил из пачки сигарету, поймал ее губами и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

Ломми молча поставил перед ним кружку с пивом и дал прикурить от своей зажигалки. Потом перекинул через плечо полотенце, чиркнул мелом по грифельной доске над столом и присел напротив.

– Извини, – сказал он, – литровые все разобрали. Посуду бьют, а новой взять негде.

Одним глотком Гесслиц ополовинил кружку, вытер губы и, выдохнув, в два глотка допил оставшееся. Отодвинул и затянулся сигаретой.

– Говорят, какие-то спецталоны хотят ввести для пивных: со второй бочки – налог, а по талонам – с третьей. Слыхал? – поинтересовался Ломми, нагнувшись к столу.

Гесслиц не взглянул на него и хмуро проворчал:

– Слыхал. Про спецталоны на тот свет. Если что, отложу тебе парочку.

– У вас, быков, там все такие шутники? – фырнул Ломми, вставая, чтобы принести свежую кружку. Налил, сунул ее Гесслицу и сел обратно, прихватив рюмку вермута.

– Вчера был на Принценштрассе. Там «томми» квартал снесли, еще в апреле, чтоб этим сукам яйца повыдирали. Одного сбили, – мстительно улыбнулся Ломми, – хвост торчит до сих пор. В руинах люди копошатся, как муравьи. Прямо там и живут, если у соседей нет места. Полдома стоит, и ладно. Детей-то из города увезли, а старики остались. Да уж, высшая раса ютится в развалинах и готовит себе еду на утюге! Не видел? Переворачивают утюг, врубают в розетку и жарят на нем картошку. Я им ведро яиц отнес, так что сегодня у нас без омлета. – По небритым скулам Ломми прокатились желваки. – Бомбили бы заводы, суки, заводы все в пригородах, так нет, на жилые дома сбрасывают, чтоб запугать.

Ломми умолк, потом заговорил опять:

– И что любопытно, погибла куча пленных. Своих. Они там с прошлого налета разгребали. Вот их первым делом и накрыло. Сейчас опять расчищают. Говорят, от Курфюрстендамм осталось одно воспоминание.

Из кухни его позвали.

– Да сейчас, иду! – махнул он рукой и пояснил: – Чеха взял на работу. Хотел французика, но он запросил, как лейтенант вермахта. А этот готов работать хоть за еду. Но я плачу ему пятьдесят марок, и, по-моему, все довольны… Если спецталоны на пиво введут, брошу всё к чертовой матери.

– Тебе чего надо? – оборвал его Гесслиц.

Ломми поджал губы, словно собирался с духом, чтобы открыть рот; повозил рюмку по столу.

– Ты же видишь, Вилли, я скоро сено буду подавать вместо капусты. За деньги ничего не купить. С карточками-то набегаешься, да и по ним нормы снижают. Вот и выкручиваюсь. Пару банок сосисок – за шнапс, свинину – за сигареты. Ну, ты и сам знаешь… А дело вот какое. У меня брат живет в Гентине, двоюродный. У него мастерская по ремонту сельхозтехники. Ну, и хозяйство кое-какое. Пропуск мне нужен. Я тут договорился с одним снабженцем. Раз в неделю он ездит в Бранденбург за продуктами, там до Гентина километров двадцать. Маленький крюк, никто не заметит. Я бы с ним и мотался. А брат картошки, мяса, капусты для «Жабы» даст. Ты же – крипо. Можешь помочь с пропуском?

– Гентин, говоришь? – буркнул Гесслиц.

– Ну, да, Гентин.

– Родина Моделя…

– Чего?

– У тебя же машина есть.

– А бензин?

– Ладно. Подумаю, что можно сделать.

Гесслиц отхлебнул пива, посидел молча и спросил:

– Чего еще?

Ломми осушил свою рюмку с вермутом и забрал пустую кружку у Гесслица. Почесал рыжую щетину на щеке.

– Да вот, заходил тут один тип. Много вопросов задавал. Не иначе, из ваших. Но он почему-то спрашивал про тебя.

– И что ты ему сказал?

– Ну, что? Самое главное… Что в жилах у тебя течет пиво, а не кровь. Что ты любишь айсбайн и можешь сожрать сразу два, но в основном употребляешь баночные сосиски в похлебке из рубца, потому что айсбайн сегодня трескают только генералы. Еще – что в последнее время ты пьешь, как хряк, сбежавший от мясника… Может, ты и правда сбежал от мясника, Вилли?

– Как он выглядел?

– Как все ваши шпики – обыкновенно. Такой плотный, среднего роста, нос картошкой. Пиджак у него кожаный. И шляпу не снял.

Минул час. Потом еще полчаса. Гесслиц сидел один, навалившись локтями на стол, положив лицо на ладонь, окутанный сигаретным дымом. Он опять перебрал с выпивкой.

Потом он тяжело поднялся, рукавом смазал черточки на грифельной доске и, сунув в пустую кружку купюру, нетвердой походкой направился к выходу.

Путь до дома оказался долгим. Он останавливался возле каждого темного фонаря, чтобы подумать о важном, но у него не получалось. Два дня он провел в засадах, которые полиция устроила бандитам, обчищавшим квартиры во время налетов авиации, когда хозяева находились в бомбоубежище. Неделю назад грабители застали жильцов дома – те, вероятно, решили переждать бомбежку у себя, не спускаясь в подвал, – и застрелили стариков и молодую женщину. Глава крипо Артур Небе распорядился арестовать убийц во что бы то ни стало и ответственным за операцию назначил его, Гесслица. С помощью своей агентуры Гесслиц взял под контроль всех известных ему барыг. Им предложили альтернативу: либо они сдают тех, кто придет к ним с перечисленными вещами, либо – концлагерь. Без исключения все согласились помочь: они хорошо помнили, как накануне войны, по личному распоряжению Гиммлера, всех числящихся в картотеке крипо рецидивистов без суда и следствия бросили в Заксенхаузен, Лихтенбург и Дахау, на что потребовались сутки, и не было никаких сомнений в том, что этот опыт может быть мгновенно повторен.

«Сбежал от мясника…» Губы Гесслица дрогнули в пьяной ухмылке.

На сей раз у него была весомая причина, чтобы надраться. Два месяца назад оперативная группа крипо, куда вошел и Гесслиц, по приказу Небе, была направлена в Амстердам с заданием выследить преступников, которые расклеивали антинацистские листовки, резали колеса германской техники, засыпали всякую дрянь в бензобаки. Гестапо не хватало людей, и все чаще они привлекали к своей работе сотрудников криминальной полиции. Довольно быстро быки из крипо вычислили тех, кто бесчинствовал на улицах. Ими оказались старшеклассники одной из школ в Пейпе. Было решено произвести аресты по месту проживания каждого в полночь.

Поздно вечером насквозь промокший под дождем Гесслиц отыскал в Пейпе подвал, где они собирались. Могучим ударом плеча он выбил дверь и ввалился внутрь. На него в ужасе уставились двое парней и три девчонки, что-то обсуждавшие за столом. Гесслицу особенно запомнились глаза одной – круглые, изумленно-наивные. Такие бывают у котят, которые только знакомятся с окружающим их миром.

– Кто из вас понимает немецкий? – рявкнул он.

Парень и девушка, как в школьном классе, подняли руки.

– Переводите! Немедленно собирайтесь и бегите прочь из города. К бабушкам, тетям, дядям. В деревню. Куда хотите. Но чтобы через час никого тут не было! Домой нельзя – там вас арестуют. Уходите поодиночке. Быстро!

Их взяли, когда они выводили из соседнего здания трех одноклассниц евреек, которые прятались там от полиции. Каждого подростка Небе, срочно примчавшийся в Амстердам, допрашивал самолично – безжалостно, жестко, – при чём Гесслиц вынужден был присутствовать, и никто из них, даже та, с беспомощными глазами, ни тогда, ни потом – а допросы были разные – не выдал его, безуспешно попытавшегося их спасти.

Позже за успешную операцию Небе вручили Золотой рыцарский крест Военных заслуг. Опергруппа также получила поощрения. А вчера пришло известие, что двоих арестованных ребят казнили – судя по принятой в Нидерландах практике, через повешение. Остальных сослали в лагерь…

Наконец, он добрался до дома. Оглашая гулкое пространство свистящей одышкой, Гесслиц поднялся на свой этаж, долго рылся в ключах, выбирая нужный, а потом столько же тыкал им в замок. Дверь поддалась. Шаркая подошвами, он ввалился внутрь, закрыл дверь, смахнул с головы шляпу, на ощупь, хватаясь за стены, прошел в столовую и нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампа, и в ту же секунду слух его пронзил исполненный ужаса и отчаяния крик. Хмель тотчас слетел с него. Ударом ладони Гесслиц погасил свет. Постоял секунду, чувствуя, как закипает на лбу испарина. Потом осторожно, на цыпочках, приблизился к креслу, стоявшему перед плотно закрытыми шторами, в котором, еле заметная в темноте, свернулась маленькая фигурка Норы.

– Что ты, малышка, что ты? – тихо, очень тихо спросил он, нагибаясь к жене. Она словно окаменела, прижав ладони к лицу, и только когда его рука осторожно легла ей на плечо, он почувствовал мелкую, ровную дрожь, сотрясавшую ее тело, как у перепуганной кошки.

– Это же я. Я пришел, милая.

Нора неуверенно отняла ладони от лица, подняла голову. Пальцы Гесслица коснулись ее мокрой от слез щеки.

– Это я, – повторил он как можно мягче.

Она взяла его широкую ладонь и прижалась к ней.

– Вилли, Вилли, я ждала тебя весь день, а тебя все не было, не было…

– Прости, малышка, я не знал. Я так устал, что решил зайти к Ломми. Прости меня.

– Ничего. Главное, что ты дома… дома, дома… Главное, что ты дома.

Ее слабый голос звучал так беспомощно, что у Гесслица защемило сердце.

– Давай я включу свет?

– Конечно. Почему мы сидим в темноте? Странно, что ты его не включил…

– Я забыл.

Он осторожно отнял руку и вернулся к выключателю. Ему потребовалось усилие воли, чтобы нажать на него. Он повернулся к жене и наткнулся на огромные голубые глаза, полные печали и недоумения.

– А я спала… – удивленно сказала Нора. – Кажется, я спала?

– Да, – подтвердил он, – ты спала.

Она вскочила на ноги. Стала озираться, словно что-то искала.

– Странно… Ты будешь ужинать? Я сделала макароны… сделала макароны.

– Нет, милая, нет. Я не голоден.

– Ладно… – рассеянно сказала она, замерев в дверях кухни. – Ладно. Тогда я пойду в церковь. Я не была в церкви… Ты проводишь меня?

– Куда, малышка? Уже поздно. Церковь закрыта. Завтра.

– Правда? Вот уж не подумала бы. А впрочем… впрочем… – Она потеряла мысль и в растерянности уставилась на него.

Гесслиц с медвежьей нежностью обнял ее и прошептал на ухо:

– Пора спать. Идем спать?

Она встрепенулась:

– Спать… Да, спать… Конечно, я пойду спать… А ты?

– Иди, милая, и я тоже. Скоро. Через пару минут.

Нора кивнула и покорно удалилась, кутаясь в домашний халат. С выражением физической боли на лице Гесслиц сел за стол и замер, обхватив голову руками. Две недели, проведенные в гестапо, не прошли для нее бесследно. Избили ее только раз – у дознавателя сдали нервы от усталости; в основном заставляли присутствовать при допросах других, где применяли так называемые устрашающие меры. Все эти месяцы Гесслиц старался стереть из ее памяти ужасные переживания, но травма была слишком глубока. Он умолял ее перебраться к сестре в Кведлинбург, хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы ненадолго сменить обстановку, забыть про ужасы гестаповских подвалов, не слышать бомбежек, – Нора не хотела слышать об этом. Гесслиц был истощен. Он не знал, что еще предпринять, чтобы оградить ее от терзающих душу химер…

На столе лежала стопка газет и квитанций, извлеченных Норой из почтового ящика. Взгляд Гесслица упал на серый лист плотной бумаги в самом низу. Машинально он вытащил его. Это была обычная агитационная листовка с изображением Гитлера и лозунгом «Фюрер, мы следуем за тобой!», какими Имперское министерство народного просвещения и пропаганды заваливало дома и квартиры города. Левый верхний угол был слегка испачкан синими чернилами.

Спустя девять месяцев глухого молчания Гесслиц получил сигнал из московского Центра. Он означал, что начиная с этого дня на протяжении двух недель по средам и субботам с полудня до часа в парке перед Тропической оранжереей Ботанического сада в Далеме его будет ждать связной.