Обед на вилле Гиммлера в фешенебельном берлинском пригороде Далем проходил по единожды принятому и никогда не нарушавшемуся распорядку. Два денщика в фартуках поверх белых кителей по-военному чётко вносили блюда и забирали использованную посуду. Скромный стол не отличался разнообразием, он предсказуемо состоял из мясного бульона, шницеля с картофельным пюре и яблочного сока. Гиммлер любил повторять, что во время войны жизнь в тылу не должна отличаться от жизни в окопах. Предельно щепетильный в денежных вопросах, не истративший ни единого пфеннига, выходящего за пределы официальных 24 тысяч марок в год, он презирал неутолимую страсть к роскоши Геринга, Геббельса и покойного Гейдриха. «Моя мечта – умереть бедным», – говорил Гиммлер, и в этом не было ни капли позёрства. Все доходы от коммерческой деятельности СС уходили на нужды «чёрного ордена», на содержание лагерей, научные исследования, помощь раненым, на вдов и осиротевших детей эсэсовцев.
Не разделявший подобного аскетизма Шелленберг тяготился застольями у своего шефа, но делал вид, что испытывает удовольствие от угощений и обстановки холодного практицизма, пронизавшего быт рейхсфюрера. Впрочем, сама столовая, в которой происходило действо, производила благоприятное впечатление. Выкрашенные в терракотовый цвет стены удачно гармонировали с массивными тёмно-коричневыми консолями, а керамическая облицовка старинной печи в цветах и узорах смотрелась даже легкомысленно.
За обедом, как обычно, говорили обо всём, кроме служебных дел, и это тоже относилось к своду традиций, коему неукоснительно следовал рейхсфюрер. На сей раз речь зашла о методах, которыми утверждали свою власть Фридрих Великий и Генрих I Птицелов. Гиммлер считал, что положение Генриха накануне битвы с венграми при Риаде было сходным с нынешним положением фюрера перед сражением на курско-орловском рубеже. Фридрих с таким выбором не сталкивался и потому был мягче. При этом Гиммлер заметил, что, в отличие от Птицелова, располагавшего сильной, отдохнувшей армией, в распоряжении Гитлера оказался потрёпанный, нерешительный вермахт с мягкотелыми генералами. «Исход этой битвы сомнителен», – неожиданно сказал Гиммлер и отложил приборы, задумавшись. Шелленберг не стал возражать. Стараясь акцентировать внимание шефа, он вывел разговор на стратегический талант Генриха, особенно по отношению к венграм, которым армия саксонского герцога уступала по всем параметрам. Чтобы не потерять королевства, Птицелов заключил с венграми девятилетнее перемирие, позволившее ему, несмотря на выплату большой ежегодной дани, накопить силы и победить мадьяров при Риаде. Шелленберг внимательно посмотрел в непроницаемое лицо шефа. Тот, помолчав, заметил, что военная хитрость всегда предшествует дипломатической, и, допив свой кофе, закурил сигару.
В течение последовавшего за тем двухчасового совещания Шелленберг напряжённо размышлял, насколько приемлемо вывести Гиммлера на прямой разговор именно сейчас. Безусловно, это был хоть и тонко просчитанный, но всё-таки риск, и ничто не могло умалить его непредсказуемой опасности. Вместе с тем довольно близкие отношения, установившиеся между ними за последний год, допускали резерв доверия, позволявший без роковых последствий либо продвинуться дальше в нужном вопросе, либо отступить назад, либо остаться на месте, объяснив его обсуждение попыткой взвесить все за и против.
Ровно в четыре часа Гиммлер прервал совещание. Он должен был лететь в полевую ставку СС «Хохвальд», самолёт ждал его на аэродроме Темпельхоф в восемь. Чтобы лишний раз прогуляться по парку, Гиммлер иногда приказывал водителю ждать его с обратной стороны виллы. Шелленберг навязался ему в компанию.
– Зная ваши привычки, я тоже решил бросить машину с той стороны, – улыбаясь, пояснил он.
Они пошли по вымощенной серым камнем тропе. Неожиданно Гиммлер замер возле небольшого муравейника.
– Вот, Шелленберг, – сказал он, глядя на копошащихся насекомых, – вы считаете, что ваша жизнь бесценна и важнее жизни всех этих тварей, вместе взятых. Однако в понимании даже одного из этих муравьёв или собаки, что лает где-то там, или вон того воробья ваша жизнь существенно менее ценна, чем каждого из них. Не странно ли это?
– Странно, рейхсфюрер, – согласился Шелленберг. – Но их мнения никто не спрашивает.
– А вашего? – Гиммлер ободряюще усмехнулся. – Это шутка, штандартенфюрер… Идёмте. У меня мало времени. Вы хотите что-то сказать.
Юмору Гиммлера была присуща некая зловещая зашифрованность, понимать которую можно было по-разному.
– Рейхсфюрер, – начал Шелленберг деловым тоном, – мне нужна ваша негласная резолюция. И вот в каком вопросе.
– Вы поэтому решили поговорить со мной на улице? Боитесь прослушки?
– От вас ничего не скроешь.
– Будьте кратки, Шелленберг.
– Конечно. Так вот, вам, безусловно, известно, что высокопоставленные чины в окружении Канариса – не все, но их число постоянно растёт – прилагают усилия, чтобы выступить против режима национал-социализма. Они постоянно расширяют прямые связи с англо-американцами, пытаясь договориться с ними о будущем рейха. Пока союзники не очень-то им доверяют. Но это пока.
– Чего они хотят? – отрывисто спросил Гиммлер.
– Они хотят голову фюрера.
– В каком смысле?
– В идеале они хотели бы его судить.
– Но вы понимаете, что это невозможно.
– Конечно, рейхсфюрер. Однако со временем пожелания могут меняться. Дело не в том, что мы их не трогаем. Дело в том, что их не трогает Мюллер, которому тоже много чего известно.
– Говорите яснее.
– Не секрет, что Мюллер чуть ли не ежедневно носит доклады фюреру через вашу голову. Он прекрасно понимает, что военная удача может и не вернуться. И буду с вами откровенен: меня тоже терзают такие сомнения. Мюллер ищет покровителя. Он ждёт, когда власть рухнет под натиском ренегатов из вермахта, чтобы передушить их, как штурмовиков Рема, и перехватить инициативу.
– Я так понимаю, что этого ждёте и вы.
– Мы, рейхсфюрер, – мягко поправил Шелленберг. – Если позволите, мы… Важно, чтобы в случае такого развития говорили с нами, а не с теми, кого обхаживает Мюллер. И ещё. Даже эта сволочь Риббентроп, и тот располагает активным дипломатическим аппаратом, не говоря уж об абвере. У нас такого контакта до сих пор нет. Мы, конечно, работаем с источниками и в Стокгольме, и в Берне, но нам пока не верят.
– Что же вы предлагаете?
– Найти надёжный канал связи, которому безусловно доверяют западные союзники, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию и, по необходимости, управлять ею.
– Иными словами, если отбросить эвфемизмы, вы предлагаете за спиной фюрера открыть канал сепаратных переговоров с врагом?
Повисла напряжённая пауза.
– Не рано ли? – спросил наконец Гиммлер.
– Думаю, в самый раз.
Голос Шелленберга не дрогнул.
– Открыть торг – не означает договориться. Это – процесс.
– А что вы можете им предложить?
– Зависит от того, как будет развиваться ситуация. Однако надо понимать, что чем дальше, тем меньше остаётся того, что бы они согласились принять… И это предмет наших размышлений.
– А по сути?
– Мы будем интересны им в качестве тарана против большевизма. Тот, кто окажется у власти в случае… неожиданного исхода, получит ключи от будущего Германии. Я бы хотел, чтобы этим человеком были вы.
– Так какая же резолюция вам нужна? – По холодному, одутловатому лицу Гиммлера нельзя было ничего сказать о его чувствах.
– Мне будет достаточно того, что вы об этом знаете.
Завидев приближающегося рейхсфюрера, его телохранитель вытянулся во фрунт; водитель предусмотрительно открыл дверь бронированного «мерседеса». Прежде чем сесть на заднее сиденье, Гиммлер сверкнул очками в глаза Шелленбергу и задумчиво произнёс:
– Так вот зачем вы вспомнили о перемирии Птицелова с венграми, штандартенфюрер?
И, ничего более не прибавив, занырнул в машину.
Шелленберг вернулся на Беркаерштрассе, где размещался его аппарат, в смутном расположении духа. Гиммлер не сказал ничего определённого, и теперь над головой Шелленберга повис дамоклов меч. Хотя, с той же вероятностью, никакого меча вовсе и не было. Оставалось лишь гадать, к какому решению придёт рейхсфюрер и к каким последствиям оно приведёт. Шелленберг, разумеется, не считал, что Гиммлера с его безумным антисемитизмом и концлагерями примут в качестве альтернативы Гитлеру западные союзники, но без санкции рейхсфюрера он опасался начинать игру, в которой намерен был сыграть свою партию. Впрочем, шеф СД не обольщался: он отлично понимал, что подобные приказы отдаются молча.
Секретарь Краузе, молодой, исполнительный унтерштурмфюрер с блестящим пробором на маленькой, цыплячьей голове, тихо кашлянув, доложил обо всём, что произошло в отсутствие шефа, и напомнил, что в комнате допросов его дожидается штурмбаннфюрер Майер.
– Хорошо, – сказал Шелленберг. – Приготовьте три кофе и принесите туда. Я буду через пять минут.
Шелленберг легко сбежал по пустой лестнице на этаж ниже, где в длинном коридору маялся от бездействия Майер. При появлении шефа он бодро щёлкнул каблуками и вытянул руку в приветствии.
– Идёмте, – бросил Шелленберг, не останавливаясь.
Увидев высокопоставленного эсэсовского офицера, арестованный Шварц поднялся на ноги и невольно вытянул руки по швам. На нём была чистая одежда, состоявшая из выглаженных брюк, клетчатой рубашки и пиджака с хлястиком. Он был коротко подстрижен. Под глазом бугром выпирала гематома, пальцы левой руки забинтованы. В глазах Шварца застыл животный страх.
Шелленберг уселся на стул, закинул ногу на ногу. Острые глаза изучающе вцепились в арестованного.
– Не надо стоять, – сказал Шелленберг. – Сядьте.
Майер передал ему чёрную папку. Шелленберг погрузился в чтение.
Раздался стук в дверь, на пороге возник Краузе с подносом, на котором дымились три чашки кофе.
– Кому, штандартенфюрер? – нагнувшись, спросил Краузе.
Шелленберг оторвался от чтения и недовольно проворчал:
– Вы что, не видите? На подносе три кофе. Нас – трое.
– Слушаюсь. – Краузе быстро расставил чашки и удалился.
Шварц неуверенно взял чашку и отхлебнул кофе. Кончив читать его дело, Шелленберг захлопнул папку и жёстким тоном спросил:
– Полагаю, вы не хотите вернуться туда, откуда мы вас вытащили?
Глаза Шварца наполнились слезой, он мелко затряс головой.
– Прошу вас, господин штандартенфюрер.
– Будем считать, не хотите. – Из кармана брюк Шелленберг достал носовой платок и затёр им пятно на голенище своего сапога. – В таком случае вы должны нам помочь, хотя бы из благодарности. Тем более наболтали вы довольно, чтобы английские друзья поставили вас к стенке. Поэтому давайте идти до конца, Шварц, или как вас там, если не хотите вернуться в камеру гестапо – а вас там ждут. Будете курить?
– Пожалуйста, – попросил Шварц.
Майер передал ему сигарету и поднёс зажигалку.
– Вы сказали, что видели только одного. – Шелленберг постучал пальцем по лежащей на колене папке. – Блондин, светлые глаза, крепкое телосложение, зовут Отто. Впрочем, имя, конечно, фиктивное. Судя по всему, это связной.
– Да, – подхватил Шварц, – он сказал, что приведёт меня к резиденту.
– Панков, рыночная площадь, десятого июня, в час пополудни. Всё верно?
– Да, так.
– Место – их инициатива?
– Да-да.
– Пароль?
– Пароль не нужен. Я знаю его в лицо.
– И он вас тоже.
– Да.
– Этот канал, он старый?
– Думаю, несколько лет.
– Почему вы никогда не пересекались?
– У нас разные кураторы в СИС. Не было необходимости. Мы ничего о них не знали.
– Почему они вам поверили?
– Думаю, им важно получить сведения из лейпцигской лаборатории. Я обратился к ним до того, как Эбель… проинформировал гестапо. К тому же я знаю пароль.
– Хорошо. – Шелленберг вернул папку Майеру. – Но имейте в виду, Шварц: если хоть что-то, хоть самая малость, пойдёт не так, как мы с вами договорились, то прямо с рыночной площади вы отправитесь в следственную тюрьму гестапо. И больше мы с вами не встретимся… – Он помолчал и прибавил: – На этом свете.
– Не сомневайтесь, господин штандартенфюрер, – всхлипнул Шварц и неожиданно перекрестился.
Шелленберг пружинисто поднялся на ноги и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор. Майер сопровождал его до кабинета.
– Постарайтесь до десятого справиться с гематомой, – говорил Шелленберг. – Кормите его от пуза, пусть много спит. Создайте ему человеческие условия на одной из наших конспиративных квартир. И вот ещё что: на пальцы натяните что-нибудь… ну, вроде резинового напальчника телесного цвета. Одним словом, приведите его в чувство. И пусть перестанет трястись.
Чтобы вывезти Дори на Ванзее, Хартману пришлось оформить специальное выездное разрешение, подписанное военным комендантом Берлина фон Хазе. Неожиданно резко похолодало, установилась странная погода, когда облака несутся по ясному небу, точно табун испуганных лошадей, и солнце, как в калейдоскопе, беспрестанно покрывает землю изменчивыми узорами. По густо-синей равнине озера, разбегаясь во все стороны, струилась взволнованная дрожь. Небольшие волны с хлюпающим плеском вяло колотились под мостками, проложенными меж качающихся лодок и катеров. В отдалении беспечно кучерявился пышной зеленью Лебединый остров. Из каштановых кущ мирно выглядывали черепичные крыши загородных вилл. Казалось, тихий покой установился тут навечно. И только скользящие по тревожной воде солнечные прожекторы наводили на мысли о войне и бомбежках.
– Боже мой, какая тишина, – промолвила Дори. – Люди покинули этот мир.
Они дошли до края мостков, где кто-то забыл стульчик для рыбной ловли.
– Ещё недавно здесь было полно ресторанчиков и кафе, – сказал Хартман. – Звучала музыка. Гуляли люди. А теперь все сидят дома.
– Или гибнут на фронте, – хмуро дополнила Дори.
– Скоро всё вновь оживёт. Вот увидите.
– Не верится, – вздохнула она.
– Как же получилось, Дори, что, живя в Берлине, вы ни разу не были на Ванзее? – сменил тему Хартман.
– Не приходило в голову приехать сюда. У нас в Кройцберге, знаете, свои курорты.
Девушка села на стульчик, кутаясь в тот же шерстяной жакет, который был на ней во время их первой встречи. Хартман показал ей бумажный пакет, прихваченный им из машины.
– Я взял вино, – сказал он. – Но забыл бокалы.
Дори улыбнулась:
– Что ж, будем пить из горлышка.
Он сел рядом на доски, привалившись спиной к перилам, извлёк из пиджака штопор, ловко вынул пробку и протянул ей бутылку.
– Это правда, что где-то здесь живёт Геринг? – спросила Дори, отпив вина.
– Правда. Вон там, на острове.
– Должно быть, это государственная тайна?
– Конечно. Если бы он так часто не хвастался своим особняком.
Она вернула ему бутылку:
– Чудесное вино.
– Мозельское. Из старых запасов.
– Я уже забыла его вкус.
– В немецком много сахара и мало солнца. Я угощу вас испанским, из Каталонии.
– А мы до войны любили французское. Его разбавляют водой.
– О, не обязательно.
– Отдавайте бутылку, – засмеялась Дори. – А то мне не останется.
Она поднесла горлышко к губам, и сквозь зелёное стекло ударило солнце. Хартман зажмурился, но не смог отнять глаз от светящейся головки девушки.
– По-моему, это лучшее из того, что может предложить алкоголь, – воскликнула Дори.
– Не забывайте, – самодовольно усмехнулся Хартман, – я ведь наполовину испанец и разбираюсь в вине.
По старой тропе, вздыбленной разросшимися корнями могучих дубов, они вышли к небольшой танцплощадке на опушке парка, где трое дряхлых инвалидов, вооружённых аккордеоном, трубой-пикколо и парой эстрадных барабанов, пытались сладить нехитрую мелодию. Труба заметно фальшивила, барабан сбивался с ритма, но в целом звучание получалось сносным.
– Эта паршивая пикколо никуда не годится, – возмутился худой трубач с искривлёнными, артритными пальцами, обращаясь почему-то к Хартману, которого видел впервые. – Звук высокий – ей только с концертиной дудеть. Вот была у меня труба, лучше не бывает – так жена продала, зараза. Проели. А эту и не купит никто. Насмешка над инструментом, и только. А труба была чистая, тысяча девятисотого года, мой господин. Я ею на танцах играл.
– А что, старики, «Голубой вальс» можете? – спросил Хартман.
– Это который Штрауса? – уточнил полный аккордеонист в берете, придавленный собственным инструментом.
– Нет, это другой. – Хартман тихонько напел мелодию.
– А-а, это? Знаю, – кивнул трубач. – Это мы играли. Ну, помните?
И, немного посовещавшись, пожилые музыканты нестройно, но энергично затянули старый медленный вальс, под который когда-то танцевали их дети, что послужило Хартману основанием пригласить Дори на танец.
От неё пахло дешёвой галантереей и чистыми волосами. Худенькие руки невесомо легли ему на плечи, на лице появилось сосредоточенное выражение. И хотя в рисунке тела, в манерах девушки проступала некоторая угловатость, движения её были исполнены природного изящества и естества.
– Я вам очень благодарна за брата, – тихо сказала Дори, глядя ему в грудь.
– Пустяки. Тем более он и правда угодил под горячую руку.
– Отто хочет поблагодарить вас лично.
– В этом нет необходимости… Впрочем, если этого хотите вы, то можете заглянуть вместе с ним как-нибудь утром в отель. За завтраком я почти всегда свободен.
Она подняла на него свои прозрачные, как небо, глаза и улыбнулась:
– Какой прекрасный сегодня день.
– Идёмте, Дори, я вас познакомлю со старым другом, – Хартман положил на барабан купюру в пять рейхсмарок и повёл девушку назад к озеру.
– Ого! – преодолевая одышку, обрадовался толстяк-аккордеонист. – А ведь мы сегодня неплохо заработали, мальчики!
Во дворе маленького, пряничного домика на краю посёлка копошился сгорбленный хозяин с сугробом седых волос на голове. Хартман по-хулигански свистнул ему издалека.
– Это мой старый друг Артур. Он рыбак. И рыбачит здесь с самого детства. Я всё правильно говорю, Артур? – Хартман обнял старика, который просиял так, словно увидел родного сына. – Ему тесно возле этой лужи. Артуру подавай океан. Вот там бы он развернулся в полную силу.
Из нескольких ничего не значащих для постороннего уха фраз можно было понять, что немало времени они провели, сидя с удочками в лодке посреди водной глади.
– Вот я и говорю, Франс, переезжай ко мне, пока тебя не заграбастали в солдаты. – Артур подслеповато уставился на Дори: – А это что за небесное создание с тобой?
– Это Дори, – сказал Хартман. – И она прекрасна.
– Я вижу, что она прекрасна. Немецким девушкам красоты не занимать. Им нужно с утра до вечера плясать и целоваться с парнями, а не служить этому Гитлеру под бомбами в грязных окопах, чтоб ему пусто было.
– Господи, что ты несёшь, Артур? – покачал головой Хартман.
– А что? Чего мне бояться? Он же не Бог. Я тоже слышу эти бомбёжки. И они всё ближе. А ему хорошо бы подумать, что он натворил.
О проекте
О подписке
Другие проекты