Москва, Кремль,
23 мая

Разговор с Верховным был недолгим. Сразу после заседания Государственного комитета обороны Берия попросил Сталина уделить ему несколько минут.

– Понимаю, Лаврентий, хорошо понимаю. Но не сейчас. – Сталин был бледен, раздражён. Он похудел, старый китель с потёртыми пуговицами сделался ему великоват, одна кисть почти скрылась в рукаве. Он выбил пепел из трубки в деревянную пепельницу и развёл руками. – Пусть Курчатов немного подождёт. Мы дали ему лабораторию, вернули с фронта всех физиков. Пусть работают. Для тебя сегодня на повестке один вопрос – «Цитадель», так и скажи Ванину. Больше информации, больше, точнее. Под Курском решается исход войны, а ты хочешь перетянуть ресурсы на науку? Мы и так на пределе. Знаешь лозунг «Всё для фронта, всё для победы»? Так вот, это честный лозунг.

– И тем не менее я прошу обратить более пристальное внимание на докладную Ванина, – не отставал Берия. – Многое указывает на то, что немцы подошли к прорыву в создании оружия огромной силы поражения. Не меньше беспокойства у нас вызывает работа англичан и американцев. В Лос-Аламосе построен целый город. Это сейчас они нам союзники, а как только получат урановую пушку, нам несдобровать, если…

– Да понимаю я, что они гангстеры, – проворчал Сталин. – Лучше бы эта сволочь подумала о Втором фронте.

– Англичане рвутся к секретам немецких ядерщиков. Нам нужно их опасаться.

– Мы тоже рвёмся. И что? Есть там к чему рваться?

– Докладная основана на надёжных данных, Иосиф Виссарионович.

– Что ты мне подсовываешь эту бумажку! – возмутился Сталин. – Что я, сам не понимаю, как это важно? Но сейчас я думаю о том, что мы вступаем в бой, не успев переоснастить тридцатьчетвёрки 85-миллиметровыми пушками, что у нас несколько сотен Яков выпустили с дефектной обшивкой. Вот о чём я думаю. И ты об этом думай пока.

– Знаю, Иосиф Виссарионович. Разберёмся, выявим…

– Не надо, – оборвал Сталин. – Нет времени выявлять. Работать надо, дело делать… Навыявляли уже… Иди.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Поняв, что развивать эту тему дальше становится небезопасно, Берия повернулся и пошёл к выходу.

– Постой.

Нарком замер на месте.

– Это не шутки, Лаврентий, – словно перебарывая себя, сказал Сталин. – Распрячь лошадей на переправе – это не шутки. Дай мне больше сведений по урановым разработкам немцев. И узнай, насколько далеко наши союзники продвинулись в нелегальных контактах с немецкими специалистами. Тогда и поговорим.

Вечером Берия позвонил Ванину.

– Значит вот что, Павел, – сказал он с лёгким грузинским акцентом, – держи меня постоянно в курсе по этой теме. Напрямую звони, понял?

24 мая

В этот день сразу несколько резидентов советской разведки в пяти странах получили шифрограмму примерно одного смысла. В Берлин был направлен следующий текст:

«Рихтеру.

Нами получены данные о серьёзном прогрессе Германии в урановом проекте. Важно в кратчайший срок предпринять максимальные усилия, чтобы выйти на компетентных лиц, имеющих доступ к работе по созданию оружия массового поражения. Будем приветствовать любые сведения, касающиеся доклада Гиммлера, переданного Гитлеру 14 мая. Также необходимо установить, в какой степени английская разведка приблизилась к носителям информации по урановой программе, способна ли она получать достоверные сведения по данной теме. Зеро.

Старик».

По согласованию с Берией операцию решено было назвать «Клевер».

Берлин, Шарлоттенбург,
19 мая

Хотя «Шиллер-театр» располагался в трёх кварталах от «Адлерхофа», Хартман поехал туда на своём «Опель Адмирал» с откинутым верхом, поскольку не решил, куда направится после спектакля.

Стояла чудесная погода, пропитанная свежестью едва распустившейся листвы. Казалось, город насквозь пропах липовой смолой и цветами сирени. Небесная высь оглашалась беспечным писком стрижей, чертивших стрелы в синей бездонной дали. Шум моторов, голоса прохожих, топот марширующих сапог звучали в вечернем воздухе как-то по-особенному гулко. Всё как будто замедлилось, притихло, покрылось налётом лени и томного предвкушения неведомой радости.

Давали «Разбойников». Хартман заказал двухместную ложу, изолированную от окружающих, в которой можно было говорить, никому не мешая. Зал не был полон, и даже в партере хватало свободных мест. В ложе его уже дожидался только прибывший из Стокгольма Юнас Виклунд, совладелец фармацевтической компании, которая выросла на поставках в рейх антисептиков и перевязочных средств. Кроме того, Виклунд был племянником Андерсона, который не любил приезжать в Берлин, и Виклунд, имея долю в отеле, принял на себя эту обязанность.

– Меня поражает, Франс, стойкость берлинцев, – сказал Виклунд. – Играть Шиллера, когда вокруг рвутся бомбы, – это дорогого стоит. Между прочим, вы не заметили, предусмотрены тут аварийные выходы на случай, если они начнут рваться?

– Не волнуйтесь, Юнас, – улыбнулся Хартман, – здесь крепкие дубовые кресла. В крайнем случае спрячемся под них.

Зал постепенно затих. Погас свет, раздвинулся занавес. На сцене в декорациях замка Мооров, одетые в кожаные костюмы, символизирующие Средневековье, стояли двое – старый граф фон Моор и его сын Франц.

– Здоровы ли вы, отец?

– Здоров, мой сын. Ты что-то хотел мне сказать?

– Почта пришла. Письмо из Лейпцига от нашего стряпчего…

– Кстати, о Лейпциге, – тихо сказал Хартман, слегка наклонясь к Виклунду. – Вам что-нибудь говорит фамилия Шварц? Эрвин Шварц?

Виклунд отрицательно покачал головой.

– Он англичанин. Во всяком случае, называет себя англичанином.

– Почему вы говорите о нём?

– Он знает пароль. Вышел на наших людей и хочет встречи через неделю. Говорит, что остался один и без связи. Служит в Имперской палате печати, кажется, переводчиком… Хотя нет, он курирует группу переводчиков. Сказал, что располагает прямым контактом в лейпцигской лаборатории Гейзенберга.

– Это интересно. – Виклунд закурил. Он слышал фамилию Шварц, догадывался, что под ней скрывается агент «Интеллидженс сервис». Ему также было известно, что в Лейпциге оголилась сеть. Однако, поразмыслив, он не стал говорить об этом Хартману, так как любые сведения из лаборатории Гейзенберга стоили риска, за них заплаченного. Политический вес такой информации равнялся национальной независимости, а потому, затянувшись, Виклунд тихо произнёс: – Но будьте осторожны. Я наведу справки.

– Хорошо. Я встречусь с ним через неделю.

Став посредником между СИС и Хартманом, Юнас Виклунд не взял на себя функции завербованного агента, оставаясь гражданином своей страны и штатным сотрудником шведской Службы госбезопасности, о чём англичане могли догадываться. В СИС внимательно относились к любому каналу связи, к тому же Хартман до какого-то момента был человеком Виклунда. И хотя можно было предположить, что часть информации сливается шведам, приходилось доверять. Данные по урану намывались, как золотой песок на приисках, и направлялись Виклундом по двум адресам – в Лондон и в Стокгольм.

– Мои доверители, – тихо говорил Хартман, тщательно подбирая слова, – не верят в успех операции «Цитадель». Того же мнения в разной степени придерживается и генералитет вермахта. Советам удалось наладить военное производство за Уралом, мы не пробились к кавказской нефти, поэтому нет смысла рассчитывать на то, что русские истощатся в схватке на орловско-курском рубеже. Спросите у ваших друзей, хотят ли они после победы над Германией увидеть на своих границах сильного, озлобленного, вооружённого до зубов русского медведя?

Виклунд, казалось, увлёкся действием. Он неотрывно смотрел на сцену, где слишком толстый для этой роли Франц объяснялся в любви несколько перезрелой Амалии.

– Вы сказали «мы», – светлые усы Виклунда приподнялись в улыбке.

– Да, мы, – вздохнул Хартман. – Ведь я немец, хоть и наполовину. И моя страна ведёт войну.

Виклунд сочувственно кивнул:

– И что же ваши доверители могут предложить на сей раз?

– В том случае, если будет найдено понимание между ними и теми, кого представляете вы, патриоты Германии сделают всё, чтобы вермахт развернулся против Гитлера и СС. Разумеется, речь не идёт о таких людях, как Кейтель, Йодль и им подобные. При соблюдении определённых условий можно нейтрализовать Кессельринга и открыть Сардинию. Такая же история с Лёром в Греции. Насколько я понимаю, именно эти направления наиболее чувствительны для союзников сегодня.

– Кессельринг не поддастся шантажу.

– Значит, будет другой. Абвер – очень сильная организация.

– А что дальше?

– Всё, что угодно: переворот, ликвидация, арест. Но результат один – концентрация военной мощи на Востоке. При нейтралитете Англии и США консолидированный германский кулак обрушится на Советскую Россию и поставит её на колени. В этом случае можно будет рассчитывать на поддержку Японии. А это уже война на два фронта. Без союзников русским не устоять. Разве не этого желает мистер Черчилль?

– А гарантии? Какие гарантии даст новая Германия?

– О гарантиях можно поговорить позже. Вы же понимаете, это движение в обе стороны. Моим доверителям тоже нужны определённые гарантии.

– О, да, конечно. – Виклунд дружелюбно похлопал Хартмана по плечу. – И о каких гарантиях идёт речь в данном случае?

– Это предмет отдельного разговора. Но есть одно условие, не подлежащее сомнению: независимость нового руководства должны быть обеспечена. Всё остальное допускает компромисс.

– Вы должны назвать хотя бы одну фамилию.

– Хорошо… Зондерфюрер фон Донаньи.

– Угу, – кивнул Виклунд. – Штаб Канариса?

На сцене Косинский надрывно рассказывал о своей любви к Амалии. Помолчав пару минут, Виклунд сказал:

– У Канариса масса возможностей вести диалог за пределами рейха…

– А вы ему верите?

Вопрос Хартмана повис в воздухе.

– На Канариса рассчитывать не приходится, – пояснил Хартман. – Он нерешителен, чувство долга в нём сильнее чувства справедливости. Есть более надёжные люди.

– У них есть влияние?

– Несомненно, – заверил Хартман и сразу добавил: – Впрочем, адмирал в курсе моей миссии.

– Франс, мы знакомы много лет, – усы Виклунда опять поползли вверх, – вам я безоговорочно верю. Но на дворе уже сорок третий. А люди Канариса по-прежнему много говорят, да мало что делают. У моих друзей создаётся впечатление, что их ресурс весьма и весьма ограничен.

– Что ж, моя задача – донести их позицию. А делать выводы будете самостоятельно. Поговорим об этом позже. Знаете, Юнас, – заговорщически улыбнулся Хартман, – думаю, не будет большим грехом, если мы сбежим отсюда, не дожидаясь развязки. По-моему, артистам сегодня не до нас. Поедемте в отель ужинать.

– Боялся вам это предложить.

– Вот и славно. Угощу вас тушёным кроликом с мозельским траминером.

– Разве война уже кончилась?

– Для кого как, Юнас. Для кого как.

Они покинули ложу под бездушные вопли целующего родную землю разбойника Карла. По дороге к машине Хартман скороговоркой сказал:

– Да, Юнас, чтобы вы понимали: неделю назад в Рейхсканцелярии прошло закрытое совещание, в ходе которого Гиммлер передал фюреру специальный доклад, содержащий сведения о прорыве германских физиков в создании уранового оружия. Гитлер хотел, чтобы Гиммлер выступил по этой теме, но тот демонстративно отказался.

Он помолчал и добавил:

– Это к вопросу о ресурсе моих доверителей.