«Я не могу спасти всех!»
Д.
Филиппов
Как
долго может книга жить в человеке? Как долго в состоянии она удерживать его,
влиять на его жизнь, не отпускать?
Я живу
в плену и оцепенении от книги Дмитрия
Филиппова «Промка» уже месяц. Сначала прочитала роман на одном дыхании, рывком,
откладывая всё, что можно отложить, лишь бы читать её. Закрыла последнюю
страницу и поняла, что «Промка» не отпускает меня. Я должна прочитать её ещё
раз: медленно, осмысленно, вдумчиво. Прочитала второй раз. Не помогло. «Промка не отпускает... Она схватила тебя, и не
хочет отдавать». Мифическая промка управляет не только героями книги, но и
читателем. Книгу недостаточно просто прочитать, её необходимо осмыслить. Пока
ты её не осмыслишь, она тебя не отпустит.
Книга
захватывает в свой водоворот, от неё «необъяснимая
тяжесть поселяется в грудной клетке», замирает дыхание, учащается
сердцебиение, пылают щёки, кажется, что ты там, вместе с героями. И книга не
отпускает, даже когда перевёрнута последняя страница. Кажется, что именно в
ней, в её строках таится какой-то сакральный смысл, смысл бытия. Книга изменяет
читателя, погружает в раздумья о человеческой судьбе, в том числе и о своей
собственной.
«Промка»
- это немыслимый сплав бытописания, психологизма, юмора, портретных зарисовок,
диалогизма, кинемотографичности, интертекстуальности и идейной глубины,
приводящей читателя к катарсису.
Военный
быт и работа сапёров описаны в книге настолько детально, что «Промку» можно
назвать «энциклопедией жизни сапёров»: «Поэт
с Французом, ползая в грязи, скручивали между собой ДКРП. Каждую кишку надо
было затягивать специальным ключом. Ключ соскальзывал в темноте, приходилось
заново его подгонять. <...> Шланги, набитые пластидом, гнулись тяжело,
неровно. Вожак собирал цепь, запитывая между собой два реактивных двигателя».
Неповторимы
в романе диалоги, которые делают каждого из героев запоминающимся и не похожим
на остальных. Язык героев – поистине народен, автор в уста героев вкладывает
лексику нашего времени, фольклор, местами грубоватый, но это отпечаток времени
и места. Понятно, что в «мясорубке
расчеловечивания» (Е. Заславская) не разговаривают, как в салоне Анны Шерер
или институте благородных девиц. В диалогах героев есть место и юмору, и
грусти, и суровой реальности. «Промка» - полифонический роман, где голоса
разных героев, не смешиваясь друг с другом, звучат в унисон и создают
невероятную гармонию.
«-Скажи мне, дорогой друг, как тебе спалось? – в
курилке уже сидел Медведь и лениво пускал кольца сизого дыма.
- Хорошо, но мало, - ответил Инженер.
- Это не правильный ответ.
- А какой правильный?
- Братан, ты как будто телегу не смотришь... Кормят
хорошо, Родину люблю, в отпуск не хочу, сплю до отвала.»
«- А зовут-то как?
- Миша.
- Ну, и на хрена ты сюда попёрся, Миша-Шаман?
Сколько тебе лет?
- Пятьдесят семь.
- М-да... В войнушку решил поиграть на старости лет?
- Деньги были нужны. Жене на операцию.»
«- Да мы не устали, - выплюнул Кремень.
- Ну, вы отморозки, конечно...
- И тебе не хворать.»
«- Надо трогаться, - произнёс Калина.
- Точно надо? – переспросил Вожак, не открывая
глаза.
- Нет, мы можем, конечно, на Сливе подежурить...
- А ещё есть варианты? Огласите весь список, пожалуйста,
- улыбнулся Вожак.
- А всё, больше нет вариантов.
- Так себе выбор.
- Какой есть.
- Ну тогда вздрогнули.»
Книга поражает описанием не только внешнего,
«вещного» мира, но и мира внутреннего, скрытого, мира снов, полутонов,
необъяснимых поступков. В этом кроется психологизм автора, проникающего в душу
своих героев. Проиллюстрировать это можно тремя эпизодами.
Первый эпизод – это сон Вожака: «Мины появлялись, и вскоре их стало так
много, что можно было заминировать весь кусок пляжа, где они сидели и где
когда-то давно, в прошлой жизни были счастливы». Этот контраст мирной жизни
и мин, опутавших героя, заставляет острее почувствовать боль человека,
оказавшегося на войне и разлучившегося с близкими людьми.
Второй
эпизод – описание отпуска одного из героев. Спрут, вернувшийся ненадолго к
мирной жизни, не может видеть умирающее животное: «У Спрута закружилась голова,
его затошнило. Он начал часто дышать и пятиться к калитке». Ему хотелось уйти
от смерти, не видеть её хотя бы месяц, хотя бы две недели, но она настигла его
в родительском доме – нужно было помочь отцу «забить кабанчика». Мирная жизнь уже несовместима с увиденным на
войне, возврата в прошлое нет. И понять Спрута может только контуженный кот, привезённый им с
Донбасса.
Третий
эпизод – последний сон Калины перед смертью, в котором герой встречается с уже
погибшими боевыми товарами и дочерью: «И
так светло вокруг, ярко хорошо так, что я тебе описать это не могу. Какое-то
тёплое счастье обволакивает, и совсем не хочется оттуда уходить». В этих
словах – словно предчувствие близкой смерти и её принятие.
Отдельного внимания заслуживает интертекстуальность
книги.
Первая реминисценция в книге связана с
отрицательным персонажем: «Сбитый с ног,
ошарашенный этим открытием, Чижик ясно понял, что он не просто смертен, а
внезапно смертен...». Отсылка к «Мастеру и Маргарите» М. Булгакова
подчёркивает хрупкость бытия и предвещает духовную смерть упомянутого героя.
Вторая реминисценция помогает создать образ Промки,
враждебной человеку: «Бетонные плиты,
присыпанные тонким слоем земли, высасывали из тела тепло». Сразу
вспоминаются серые камни из «Детей подземелья» В. Короленко, которые высасывали
жизнь из Маруси. И насколько был враждебен и несправедлив окружающий мир к
обездоленным детям у Короленко, настолько же беспощадна и неизбирательна Промка
к поглощаемым ею бойцам.
Третий пример интертекстуальности – это аллюзия к
книге Ю. Бондарева «Горячий снег»: «Был
приказ. Приказ должен быть выполнен. Точка. А если ты его не выполнишь,
испугаешься и сбежишь, то лейтенант Кузнецов из «Горячего снега» презрительно
сплюнет под ноги и отвернётся». Благодаря этой отсылке понимаешь, что
является духовными скрепами русских людей и как создаётся кровная связь войны
сегодняшней с Великой Отечественной войной.
Прочитав «Промку»,
начинаешь прозревать. Многие вещи, которые до этого казались непонятными,
объясняются ясными, а порою и беспощадными словами: «Они не говорили, что такой-то убит, такой-то погиб... Нет. Хопеш –
двести. Это «двести» звучало грубее, но в цифрах не было смысла смерти.
<...> Весь этот военный сленг был придуман с единственной целью: он
старательно маскировал смерть, чтобы она не убила твою душу раньше, чем убьёт
тело».
Смерть в «Промке» – это не просто что-то абстрактное, она
обрела плоть и явилась к одному из героев, чтобы посягнуть на его «бессмертную душу». Эта сцена – самая
кинематографичная в романе: «Перед
Вожаком стояла старуха с тёмными пустыми глазницами. А потом за какую-то долю
секунды она потрескалась изнутри и распалась на тысячи мелких мух, тут же
разлетевшихся по промке». Другая сцена, которая просится на экран,
предстаёт перед читателем в самом финале: «Он
шёл вперёд своей широкой размашистой походкой, как бурлак, всё тянул за спиной
невидимый груз. И каждый его шаг был наполнен огромным весом. И не было в нём
ни сомнений, ни страха... Господи... Как он шёл! Так идут мученики и святые: по
воздуху, не касаясь земли». И именно эта сцена – самая важная в понимании
всей книги.
Перед читателем предстаёт такая галерея образов,
что невольно кажется, что в романе нет и не может быть главного героя. Но для
того, чтобы убедиться, так ли это на самом деле, нужно проникнуть в идейный
замысел произведения.
Тема обозначена самим автором в заглавии книги – «Промка». С одной стороны, может
показаться, что мифическая промка, которая действует по собственному произволу
и «всё равно кого-то забирает», и
есть главный герой. С другой стороны, в книге есть Вожак – альтер эго автора,
которого вполне логично назвать главным героем. Но для меня главный герой – это
Калина, потому что именно в его фигуре кроется сверхидея произведения.
Движущая сила книги – боль. Альтернативная реальность,
день сурка, временная воронка, в которую попал Вожак, – это не попытки обмануть
смерть, это попытка победить боль. «Я не могу спасти всех!»
- становится не только болью автора, но и болью читателя. Боль Вожака нестерпима, и он ходит по замкнутому кругу,
пытаясь понять, мог ли он спасти боевого товарища? Метания вызваны только одним
вопросом к бытию – что я могу изменить? «До
колючих слёз, до комка в горле он ощущал собственную ненужность, слабость и
бесполезность. И ещё невозможность что-либо изменить». Боль – это словно
магнитное поле, которое всё приводит в движение. Но ведь должно быть что-то,
что этому движению придаёт смысл.
И тут вспоминаются строки А. Ахматовой: «Пусть боль свою в силу она переплавит». Спасительным
якорем для израненной души становится мысль о ненапрасности смерти: «Они погибли не напрасно», «Всё было не зря» («Собиратели тишины» Д. Филиппов). Свет, исходящий от книги, - это надежда
на жизнь вечную. А иначе: как оправдать смерть?
«Промка» - это книга потрясающая. Во всех смыслах
этого слова. Боль автора становится болью читателя и вырывает Калину из
небытия. Ключевыми в произведении
становятся слова Шамана: «Смерть нельзя
обмануть. Её можно только победить». И Дмитрий Филиппов своим произведением
победил смерть.
«Промка» - пасхальное явление современной русской
литературы. Её
сверхидея – это путь к бессмертию. Победить смерть можно - только умерев. «Смертию смерть поправ». Христос победил
смерть, даровав людям бессмертие. Автор победил смерть, даровав бессмертие
своему боевому товарищу. Сакральный, пасхальный смысл книги звучит в эпиграфе: «Нет больше той любви, как если кто положит
душу свою за друзей своих». Главный герой
победил смерть, приняв свой неизбежный уход: «Никто не хочет умирать, но кто-то должен». И если из уст Весёлого
это звучит, как безразличие к чужой судьбе, то из уст Калины – как
самопожертвование во имя высшей цели. Его принятие смерти – это его величие.
Принять смерть – чтобы уничтожить её власть. Победа над смертью не означает её
отсутствие. Смерть есть, но есть и то, что дороже собственной жизни (когда это
выбор делает сам человек) – человеческое достоинство, принятие своей судьбы. И
можно цепляться за жизнь – но стать мертвецом (этот путь выбрал Чиж), а можно
умереть, но остаться Человеком и обрести бессмертие (это путь главного героя –
Калины).
Величие
художественного произведения можно оценить только с одной позиции – с позиции
катарсиса. Если происходит очищение, прозрение, возвышение через страдание и
сострадание, то это – шедевр мировой литературы.