Не горюй, лупоглазенький, все склеится. А что не склеится, то похоронится. А что не похоронится, то прахом ляжет. Мрак – он, ить, тоже не в один день строился.
– Даже и не думай издеваться! – предупредила ведьма. – А то знаю я тебя! Заявишь, что ты Недобуслаев! Чувство юмора у тебя, как у Недочимоданова… тьфу ты!
Ирка послушно попыталась сесть сзади, но там уже все место занимала здоровенная бита. Рядом с битой лежал аккуратный мячик.
– А мяч зачем?
– Чтоб дяди с палочками поверили, что я бейсболом занимаюсь! – пояснил Вован, перебрасывая биту в багажник.
– А ты занимаешься?
Свекольную голову вопрос привел в восхищение.
– Занимаюсь! Гы-гы-гы! Прям с утреца начинаю и пока комиссионеры не кончатся! – повторяла она и тогда, когда они уже мчались по ночному городу.
– Ты не знаешь, что такое настоящий черный юмор. Я тоже не знал, пока вчера сам не увидел. Мужик, продающий у метро памятники, высек на граните свой портрет. С датой рождения, со всеми делами, даже с черточкой. Стоит, лыбится. Мамзелькиной бы такой понравился.
– Ей вообще дураки нравятся. Только напрасно дураки думают, что им это сильно поможет, – цинично заявила Улита.
– А не очень-то ты испугался, комиссионер, – сказал Гервег.
– Не положено нам бояться! Мой папа – любопытство, а моя мама – хамство, – быстро сказал Тухломон.
– Странные у тебя папа и мама. Среднего какого-то рода, – уронил секретарь.
– Я тебя понимаю. У нас в Эдеме тоже такое случается. Моя учительница однажды сказала при других учениках, что вместо си диез я дважды взяла си бемоль.
– И все? Больше она ничего не сказала?
– А что, этого мало? Это было такое унижение! Я прорыдала всю ночь.
Меф озадаченно моргнул. Что ни говори, а светлые стражи – это отдельная песня.