Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

Как раз тех ночных посиделок, во время которых Сталин спрашивает Эйзенштейна, Пудовкина и Александрова, чего им не хватает для полноценной работы: Эйзенштейну не хватает машины, Пудовкину – дачи, а Григорий Александров говорит: " У меня все есть, я хочу вашу книгу "Вопросы ленинизма" с автографом. Назавтра он получает книгу, машину и дачу.

Его , где, конечно, и Гете – "Из духов отрицанья ты всех мене бывал мне в тягость, плут и весельчак", где, пожалуй, и вся европейская демонология и где огромное количество мыслителей XIX века в диапазоне от Ницше до Шестова. Конечно, это продолжение мысли Серебряного века о необходимости и пользе зла. А Серебряный век, заигрываясь с этим, как мы понимаем, доигрался до полного самоубийства. Но это никого ничему не научило.

Дальше происходит удивительное. В сильной печали Владимир Наумов, отпустив жену и дочь куда-то в театр, летним душным московским вечером остается один в квартире и под шум грозы засыпает. Ему снится странный сон: будто раздается резкий, властный звонок в дверь, ободрав ногу о тумбочку, он устремляется в прихожую, открывает дверь. На пороге в черном плаще, вся в струях дождя стоит Елена Сергеевна Булгакова, абсолютно не переменившаяся, и говорит: «Володя, я хочу вас успокоить – фильма у Климова не будет». – «Почему?» – спрашивает Наумов. – «Ну, Михаил Афанасьевич не хочет. И у Вас не будет. И ни у кого не будет. Никогда не получится. А если получится, то лучше бы не получалось». – «Но Вы зайдите, Елена Сергеевна, поговорим», – приглашает Наумов. – «Извините, меня ждет внизу в машине Михаил Афанасьевич». Она спускается. Раздается страшный рокот машины, не меньше ЗиСа, и утром Наумов просыпается с мыслью: "Какой прекрасный сон!" И первое, что он видит, это огромный синяк на ноге.

Именно поэтому она так ненавидела песенки про журавлика, кружащего над нашей школой, или про девчонку со второго этажа, или про то, из чего же сделаны наши мальчишки: песни эти напоминали ей цветы, растущие в концлагере.

– Господи, – вздохнула Катька. – Что ж такое было в сорок первом году, что вы до сих пор все им меряете? Неужели с тех пор не было ничего пострашней?

Катька с детства знала эту особенность русской толпы – там всегда злорадствовали при виде новичков, которым еще только предстояло хлебать полной ложкой все, чем их до сих пор мазали по губам

Горький говорил ему, что нельзя каждый день питаться мозгами

какой площадной тон господствует в разговорах об Андрееве

«эта наша страна», – была им совершенно не по масштабу, и они инстинктивно старались ее сократить, потому что сами подрасти не могли по определению

Ему-то хорошо, он останется здесь, а ей переться через всю Москву с пересадкой на кольце, – требовалось страшное усилие, чтобы встать, отклеиться от него, одеться (всегда терпеть не могла одеваться, со школы, с треклятых зимних пробуждений, при воспоминании о которых и теперь неудержимо накатывал озноб и нервная зевота), и она уже сердилась на него за то, что он останется здесь, в своем раю, а она из него уйдет и весь вечер вынуждена будет притворяться.