Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

когда пишут двое, они в диалоге разгоняют свой ум до предела.

Бендер – это сборный персонаж, которому достались все фразочки, привычки, милые придури из кружка Ильфа и Петрова, кружка чрезвычайно остроумного.

«Дон Кихот» тоже глобальная пародия, потому что для Сервантеса Дон Кихот ни в какой мере не положительный герой. Дон Кихот – это идиот-идеалист, осмеиваемый битым жизнью старым Сервантесом за то, что он так отважно вторгается в чужие дела и всегда все рушит вокруг себя. Дон Кихот – это объект злейшей, ядовитейшей насмешки.

Пародийный роман о пародийном герое, в котором нет ничего святого, – это и есть желательный, идеальный образец для Ильфа и Петрова. Это попытка выстроить новую этику с пустого места.

При всем этом, при всей откровенно пародийной и издевательской сущности этих романов они восходят к еще двум чрезвычайно значимым архетипам. Мне уже приходилось говорить о том, что в основе каждого культурного мифа, в основе каждой национальной культуры лежат два эпоса: условно говоря, «Илиада и Одиссея» – эпос военный и эпос путешествия, странствия хитреца.

Все эти книги о смерти. Смерть постоянно ходит рядом. Даже повествование начинается со смерти, с выставки гробов, с похоронного бюро. Мы видим, что весь город и, более того, все герои, не только Старгород, не только Черноморск, но и Бендер во второй части, – все они ведут посмертное существование. Ведь это очень важно, что Бендер воскресает во втором томе, что у Бендера всегда наливается розоватой краской шрам на горле. Все они живут в посмертии. А в посмертии ни одна вещь не имеет своего истинного веса. Объектом тотального осмеяния, тотальной иронии становится всё. В этом смысле особенно жестоко выглядит пародическая функция этих романов, потому что жесточайшим образом пародируется не только современная литература, но и русская классика.

если я скажу, что в русской прозе 30-х годов было четыре великих стилиста: Гайдар, Добычин, Платонов и Житков – это вызовет понятные ужас, смех и негодование. Хотя, например, Александр Величанский, замечательный поэт, известный нам, к сожалению, только по песне «Под музыку Вивальди», в одной из своих статей пророчески написал: «Лет через сто будет очевидно, что Добычин был великим писателем, а Булгаков – хорошим беллетристом времен Добычина». Я не стал бы утверждать таких радикальных вещей, но со значительной долей уверенности сказал бы, что стилистов, равных Гайдару, российская проза не знала, пожалуй, со времен Грина. В некотором смысле Гайдар и есть его прямой наследник. Когда Грин почувствовал усталость, – а уже к 1929 году он явно ощущал, что ему нет места в литературе, – на смену ему пришел его прямой наследник с той же манией дальних странствий, с той же любовью к прозе Густава Эмара или Буссенара, с той же удивительной психологической точностью и достоверностью и с той же немного детской жестокостью, которая есть и в Грине, и от которой не спрячешься. Дети вообще не просто мечтательный, но и жестокий народ.

у Лидии Гинзбург в «Записках блокадного человека». И там же высказана страшная мысль о том, что еда стала не просто делом, по-настоящему достойным делом, героическим, еда стала делом интимным. Невозможно есть при другом. Потому что другой испепеляет глазами твой кусок хлеба, твою кружку болтанки из сырой муки. Вот это, на самом деле, очень важная черта литературы ХХ века. Еда стала сакральна и интимна. Раньше можно было посмеяться над человеком, который хочет только жрать, но в ХХ веке человек, который хочет есть, – это почти всегда положительный герой. Потому что огромные слои населения оказались выброшены из жизни и вынуждены бороться за существование, потому что война поставила на грань выживания огромное количество народа. И вообще борьба за еду перестала быть делом эгоистическим, она стала так же сакральна, как борьба за огонь. Вот это главная тенденция литературы ХХ века. Что будет с XXI веком? Я пока не очень понял, потому что очень мало текстов.

Чехов, который действительно достаточно цинично относился к физиологии и понимал, что от нее очень многое зависит, тот самый Чехов, который всем жаждущим получить у него автограф и обращавшимся за рецептом выписывал исключительно пурген, именно этот Чехов понимает, что через еду можно достичь гораздо большего психологического эффекта. Описание еды лучше, чем описание метафизики. Поэтому он любит еду, обожает ее описывать. Она у него, как у Гоголя, несет серьезную символическую и нравственную нагрузку.

Третья, довольно забавная функция еды в литературе, которая у нас воплощена главным образом Чеховым, – это противопоставление искусственности, абстракции. Это та живая плоть, живая ткань жизни, от которой мы почему-то все время презрительно отворачиваемся.