Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

Следовало бы внимательно прочесть переписку Щедрина со славянофилами. Как ни странно, первым эту идею высказал замечательный славянофил Павлов. Он писал Щедрину: «Вот написали бы вы книжку о том, что у нас страна захваченная и что все эти чиновники, которые на нас пришли, все 14 классов – это не свои, это оккупанты. И ведут они себя здесь как оккупанты. И страна наша, по сути, никогда, с Петровских времен, не жила по своему закону. Это Петр оккупировал Россию, чтобы заставить ее жить и развиваться на западный образец».

в этом абсолютно точная формула всех русских реформ. Они пришли не тогда, когда они назрели, а тогда, когда так уже больше нельзя. И происходят не потому, что кто-то их запланировал, кто-то их грамотно провел, а просто потому, что рухнул дом, в котором жили. Вот это поразительное предвидение. Оно, конечно, составляет стержень «Истории одного города».

Щедрин начертил периодическую таблицу всех русских политических элементов, всех элементов русской жизни. Почему так получилось – вопрос отдельный.

Я рискнул бы сказать, что «История одного города» – это такая русская «Илиада» и «Одиссея» в одном флаконе, поскольку нацию вообще делают две эпических поэмы: поэма о войне и поэма о странствиях. И вот они у Щедрина сошлись в этом тексте.

все-таки его основное произведение – это «История одного города», книга очень странного жанра.

доктор, стоя над ним, в ответ на вопрос робкого Мичулина: «Что, доктор, значит помирать надо?» – спокойно отвечает: «Непременно умрете, часа через два-три». И вид у этого доктора такой, как будто его отвлекли от какого-то жизненно важного дела, хотя его жизненным делом как раз и является лечить больного. Все очень точно, как видим.

Салтыков-Щедрин не был славянофилом и не был западником, и, строго говоря, его отрицание русской действительности базируется не на западнических и не на либеральных, и не на каких-либо других прозаических началах, оно стоит на глубочайшем религиозном отвращении к мирскому, на глубочайшем, страстно воспринятом идеализме, причем не немецкого, ненавистного ему, а французского толка.

Федин не смог дотянуть свой «Костер» – третью часть трилогии. Чудом дописал трилогию Алексей Толстой, страшно ее испортив. Гоголь не дописал третий том «Мертвых душ», а второй сжег. В общем, в России очень трудно обстоит дело с третьим томом. Почему? Потому что в первом томе – теза (нормально), во втором – антитеза (трудно, но кое-как), а вот с синтезом большие проблемы. В общем, диалектически третья ступень нам дается труднее всего.

Что роднит Штирлица с Бендером? Неотразимая мужская привлекательность. Потрясающие способности ко всему. Неоднократно воскресал из мертвых. И, самое главное, где он оказался в финале своей карьеры? В Латинской Америке. Штирлиц попал в Бразилию, понимаете? Мечта Бендера о Рио-де-Жанейро исполнилась! Вообще, «Экспансия-2», «Экспансия-3» – это уже просто читать невозможно. Но тем не менее мечта Штирлица сбылась. И мечта Бендера, получается, сбылась. Он попал туда, где все в белых штанах.

То есть третий роман трилогии о Бендере, как вариант – это или «Мастер и Маргарита», или «Эра милосердия». И, кстати, обратите внимание, что в их экранизациях очень сходную роль играл один и тот же маленький, хромой, трагический, комический, замечательный артист – Зиновий Гердт. Михаил Мизайлович Бомзе сопутствует здесь Жеглову точно так же, как Паниковский Бендеру. Помните, Паниковский все время просит его пожалеть? И Бомзе в фильме и в романе, что очень важно, произносит: «Будет ли когда-нибудь эра милосердия?», отчасти повторяя мечту бабелевского Гедали об интернационале добрых людей. Но есть и третья возможность, самая неожиданная и самая блестящая. Бендер по природе своей медиатор. Бендер – обоюдная фигура. Он очень хочет за границу. И он может побывать за границей, оставаясь при этом нашим. Бендер – это идеальный разведчик. И в этом смысле последняя реинкарнация Бендера – это… Штирлиц.