Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

У него никогда не было эстетизации зла. И никогда не было любования им. Он всегда был безупречно морален и сентиментален.

изначально называлась «А Хули», а потом вышла под названием «Священная книга оборотня». Новизна ее заключается в том, что здесь Пелевин впервые залюбовался злом. Я помню, что моя дочка, которая тогда в принципе не очень любила читать, – сейчас-то она любит даже слишком, мне кажется, – так вот она с наслаждением читала «Принца Госплана

Обычно, когда Пелевин начинает свои остроты с обсценной лексики, такое ощущение, что неумело матерится мальчик из приличной семьи, школьник, которому надо копировать поведение худших членов коллектива, что

Числа» – самый компактный, самый смешной, самый изящный роман Пелевина.

Сергеем Кузнецовым, замечательным критиком и переводчиком, который когда-то сказал: «Пелевин всегда воспринимался как писатель, который принес надежду». А в 1999 году этот писатель пришел и сказал, что надежды нет. В этом смысле наступившее потом молчание Пелевина было очень симптоматично.

Последняя книга Пелевина, выдержанная на его настоящем уровне, – это, конечно, «Generation P», своеобразный ответ на «Generation X» Коупленда. Коупленд, перечисляя основные черты Поколения X, упоминает конец холодной войны, который привел, с одной стороны, к большому расслаблению и к радости, с другой – к огромному цинизму. Многие серьезные вещи перестали быть значимыми. Но были и другие черты, куда более важные

«С неба смотрела какая-то дрянь величественно, как Лев Толстой». Думаю, что отношение Маяковского к

Не было нормального сценария, вот в чем дело; эта система, изначально кривая, еще до всякого Октября, могла производить только больные ситуации, в которых правильный выбор отсутствовал. Тут мог быть лишь один путь– действовать так, как хорошо для тебя; по крайней мере, это надежный критерий, потому что все прочие менялись поминутно. И Борис успокаивал себя тем, что правых нет, а потому никто не в силах советовать ему; никто не может осуждать его за дружбу с Гореловым; никто не вправе попрекать его Алей. Он принимал решения только за себя, отшвырнув подлый принцип – «Действуй так, чтобы тебя можно было взять за образец». Тут никого нельзя брать за образец, и сама идея образца – глупая, подлая – чужда человеческой природе. Каждый решает в первый и последний раз. Не сказать, чтобы он на этом успокоился, но ему полегчало.

Они жили войной. Они заходили на нее с разных сторон, пробовали здесь и там: Япония, Испания… Им не впервой было лечить внутренние проблемы внешним воздействием. Только война могла разрешить все. Она списывала что угодно, объединяла нацию, запрещала задавать вопросы. Так было множество раз – всегда, когда явно не получалось. А что не получалось – видели уже все.

Он ощутил вдруг нечеловеческую, невместимую полноту этой ночи, запаха, тишины. Он посмотрел на ее крепкие белые ноги, плоский живот с дорожкой волосков от пупка, – ее и это не портило, – удлиненные груди с как бы курносыми сосками, как ужасно все это звучит, ничего нельзя назвать, – и подумал: нет, это совсем не то, что было с Лией, там все было святыня, а здесь такое страшное родство. Но как бы я целовал эту грудь, если бы поверил, что она вскормит моих детей. А этого никогда не будет, и потому мне хочется не целовать, а кусать ее. Все будет чужое, но сейчас, в эту ночь, все мое. Вот эта страшная полнота и зовется плерома. И это не может быть долго, иначе никто бы не выдержал. Я смотрю на все, как будто оно предназначено быть моим, а оно чужое: и этот лес, и эта река, и эта чужая комната в санатории, и Валя Крапивина. На один миг все это мое, а больше – уже никогда.