Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

Да, искусство, да, ткачихи; правда, не ткачихи поднимаются до искусства, а искусство падает до ткачих, но это, наверное, говорит во мне снобизм, и не мне судить…

выпьем за то, чтобы каждый из нас, услышав о другом самое плохое, не поверил хотя бы в первые три минуты.

вмешался старый дуэлист, он зол, он сплетник, он речист…

Мы должны помнить, что Бендер – это обаятельное зло, очаровательный дьявол, который пришел, чтобы отнять у «бывших» людей последнее, отнять у них, условно говоря, чайное ситечко, с помощью которого он обделывает дела, а ведь это ситечко – последняя деталь, напоминающая о старом быте. Вспомним, что Бендер разламывает стулья – это в высшей степени символический жест. Разламывает эту мебель, эту обстановку, этот гарнитур, в котором таятся сокровища. Бендер пришел доломать старый быт. И в этом смысле он волк вполне полезный. В этом смысле до известного предела Советская власть может пользоваться его услугами, как пользовалась она услугами совершенно реального Астромова-Кириченко, пока он бывшим масонам давал свои абсолютно фальшивые фокуснические уроки.

Бендер – это именно истребитель «бывших» людей, который жирует на этом гумусе, который выживает с помощью того, что этих, уже истребленных, уже обманутых, он доламывает до конца, но делает это так очаровательно, что они готовы в этом поучаствовать.

По нему было видно, что он может так себя вести, что ему разрешили, а человека, которому разрешили, всегда видно, даже если он сам себе все позволил.

Чехов автор самой циничной медицинской поговорки: «Легкие болезни сами пройдут, а тяжелые неизлечимы. Поэтому обращаться к врачам не следует ни в каком случае».

Это разбитое зеркало все мы помним, но избегаем применить это к собственной исторической судьбе. Если бы все многочисленные враги, которых мы видим вокруг себя, все наши «черные люди», которых мы беспрерывно видим на собственном пути, все, кто нам мешает, все, кто нас обложил и устраивает засады против нашей исторической самости, если бы все они представились нам, как они есть – детьми нашего больного воображения, мы бы многое поняли. И, может быть, смогли бы жить дальше… Но, к сожалению, для русской души в ее нынешнем состоянии это невыносимо. Потому что как только она увидит, что сама порождает свои фантомы, ей не останется ничего, кроме как уничтожить и себя. Потому что жить с этим грузом она не может, что Есенин нам всей своей судьбой и доказывает.

только в русской душе есть это удивительное сочетание беспомощности, тоски и легкой насмешки над собой, в котором Есенин, безусловно, первый и лучший.

Но возникает естественный вопрос: а что же, собственно, будет тогда, когда эта душа снимет все свои маски и увидит себя без грима, какой она бывает на самом деле? Вот тут, пожалуй, и выяснится, за что мы все-таки любим Есенина. А любим мы его все, даже те, кто его ненавидит. По-настоящему мы узнаем в нем ту невероятно жалостливую, сентиментальную, беспомощную, робкую ноту, которая и есть на самом деле подлинная суть этой хваленой, руганной, пропитой несчастной русской души. Это возникает стихийно, редко, странно, она практически не проговаривается об этом. Но когда проговаривается, тогда мы слышим голос собственного «я», вечно зажатого, вечно несчастного, вечно обделенного и при этом со всем готового примириться. Это слышно в «Песне о собаке», которую без слез нельзя читать, и я потому не буду… Это слышно в «Лисице» и в его удивительных детских стихах, как ни странно, гораздо более органичных, и веселых, и нежных, чем стихи Маяковского. А иногда вдруг это вспыхивает в последних его текстах – по-настоящему последних – уже перед смертью.