Цитаты из книг автора «Дильшат Харман»

Самым важным, после Девы Марии и Иисуса, персонажем в сюжете «Святого родства» была, безусловно, св. Анна. Из всех женщин-родственниц Иисуса только у нее и у Девы Марии был свой собственный культ, свои храмы, алтари и службы. Анна была особенно популярна в Германии, где со второй половины XV в. появились ее жития, а в самых разных городах стали возникать посвященные ей братства. Рассказы о жизни св. Анны, которые создавались, главным образом, для богатых горожан, задавали новые стандарты женского поведения, ограничивая сферу влияния женщины домашними делами и воспитанием детей. Контроль над светским благочестием был для клириков очень важной задачей – ведь добившаяся политических и финансовых успехов буржуазия могла вступить на независимый путь и в отношении собственных духовных нужд. Особенно опасными Католической церкви казались женские полумонашеские движения – бегинки. За братствами св. Анны, во главе которых стояли клирики, и надзирать было легче. Они задумывались так, чтобы привлекать большое количество мирян возможностью гарантированного спасения души. Братства предлагали им индульгенции, а после смерти – молитвы на помин души, которые, как считалось, могли облегчить их загробную участь. Не стоит списывать со счетов и экономические интересы – доходы братств, которые были весьма велики, как правило, делились между клириками и городскими властями. Например, в Аугсбурге, в 1480-е гг. кармелиты, отчаянно нуждавшиеся в деньгах, переименовали монастырскую церковь в честь св. Анны и основали одноименное братство, после чего их дела пошли в гору

Среди всех браков Анны важнейшим считалось замужество с Иоакимом – и дело было не только в том, что он был ее первым супругом. Многие богословы полагали, что Дева Мария, так же, как и ее сын, была зачата без греха, то есть неплотским образом. Символически неплотское зачатие Девы Марии изображалось как объятия Иоакима и Анны у Золотых ворот Иерусалима, и во многих позднесредневековых рукописях эта сцена расположена рядом с Благовещением – непорочным зачатием Иисуса Христа (256). В 1677 г. вера в чудесное зачатие матери Иисуса была осуждена Католической церковью. Позднее, в 1854 г., Рим провозгласил догмат о непорочном зачатии Девы Марии, однако он говорил совсем о другом: Богоматерь уже во чреве Анны была очищена от первородного греха и родилась незапятнанной им, однако ее зачали самым обычным путем, как и всех остальных людей, кроме богочеловека Христа.

Интерес к генеалогии Спасителя стал особенно интенсивен в XI–XII вв., когда в европейской системе наследования произошли важные перемены. Если до того существовали разные варианты, теперь имущество все чаще стало передаваться лишь по мужской линии. Потому родословия знатных семейств уделяли особое внимание предкам-мужчинам, то есть роду отца, а не матери. В ту же эпоху изображения «Древа Иессеева» сделались вездесущи. Они были особенно распространены в богато иллюстрированных рукописях, которые изготавливали для знатных заказчиков. Благодаря таким родословным схемам Иисус как будто становился одним из них – аристократом и потомком королей (252).

Интерес к происхождению и генеалогии Христа виден уже в текстах канонических Евангелий – Матфей (1-я глава) и Лука (3-я глава) перечисляют предков Иисуса, прародителей Иосифа, его приемного отца. На основе евангельских родословий в сочетании с пророчеством Исайи (11:1) «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и цветок [в синодальном переводе – «ветвь»] произрастет от корня его (Et egredietur virga de radice Iesse, et flos de radice eius ascendet) в XII в. в изобразительном искусстве появляется необычный мотив – «Древо Иессеево». Иессей был отцом царя Давида, предком как Иосифа, так и Марии. Со времен раннехристианского богослова Тертуллиана (155/165–220/240) в слове «отрасль» (virga) видели указание на Деву (Virgo) Марию, происходящую от Давида, а «цветок» (flos) интерпретировали как Иисуса.

Дело в том, что рождение ребенка (особенно мальчика) в знатной семье – это событие, которое играет важнейшую роль для продолжения династии/рода и передачи наследства. Женщины-гостьи приносят с собой дары – не только от себя, но и от тех семейств, которые они представляют. Комнаты самих рожениц украшаются фамильными гербами. Роды изображаются как публичное событие, важное не только для конкретного рода, но и для функционирования всего общества в целом. Все эти практики и обычаи переносились на изображения Рождества Девы Марии, Иоанна Крестителя и других святых, которые благодаря этому становились ближе и понятней верующим.

Убранство комнат богатых и знатных рожениц было одним из свидетельств их высокого статуса. Например, придворная дама Алиенора де Пуатье в своем трактате «Почести двора» (1484–1491) подробно описывает, как в 1456 г. были устроены родильные покои Изабеллы де Бурбон, второй жены Карла Смелого, будущего герцога Бургундского. Они включали целых три комнаты: комнату родов, комнату матери и комнату ребенка, убранные роскошными тканями, коврами и мехами. Алиенора упоминает и о том, что другим придворным роженицам не позволялось столь богато украшать свои родильные покои, и иерархия соблюдалась довольно строго. Тех, кто позволял себе лишнее, осуждали. Так, французская писательница Кристина Пизанская (1364/1365–1430) в «Книге трех добродетелей» смеется над женой купца, у которой в родильных покоях стояли три кровати – уж не вздумала ли она сравняться с королевой Франции?

Роды – это событие, которого одновременно ждали и боялись, ведь в Средневековье смертность при них была очень высокой. Большую часть своей жизни замужняя женщина проводила в состоянии беременности. И каждая, приближаясь ко дню появления ребенка на свет, думала не только о мучениях, которые ей придется пережить, но и о вполне вероятном исходе – смерти: своей, ребенка или обоих. Конечно, невозможно точно подсчитать, какое количество женщин в Средние века умирало при родах, но, по некоторым данным, во Флоренции в начале XV в. примерно одна пятая смертей молодых замужних женщин так или иначе была связана с беременностью или родами. Страдания на лицах св. Анны и св. Елизаветы отражали эти печальные мысли и ожидания, однако в целом такие сцены выглядели воодушевляюще: все уже кончилось, все хорошо, мать жива, ребенок жив, вокруг помощницы, семья и достаток (244–246).

За редкими исключениями, на миниатюрах и прочих позднесредневековых изображениях роды происходят в замкнутых интерьерах без окон. Это отголосок тогдашнего обычая держать окна и ставни в покоях роженицы плотно закрытыми (как правило, они открывались только через две недели после появления ребенка на свет). Тогда полагали, что воздух и свет могут повредить женщине и даже привести к ее смерти. Конечно, такие церемонии были доступны только богатым дамам, которые имели возможность рожать в отдельной комнате и отдыхать длительное время после родов, а не крестьянкам, вынужденным сразу идти работать. Так что сцены Рождества Богоматери, Иоанна Крестителя и других святых отражают не просто женский опыт, а опыт женщин, принадлежавших к высшим сословиям.

Глядя на эти образы, и монахини, и мирянки могли идентифицировать себя с Марией и ощутить себя матерью младенца Иисуса. Так, Адельхайт фон Фрауэнберг (XV в.) мечтала стать для него идеальной матерью, пожертвовать свое тело, сделать так, чтобы ее кожа стала пеленками для Иисуса, вены – свивальными лентами, костный мозг – его пищей, кровь – водой для его купания, а кости – дровами для огня, согревающего Младенца.

Сохранилось довольно много свидетельств о видениях, которые случались у женщин, когда они размышляли о младенце Иисусе. Сейчас подобные откровения могут показаться шизофреническими галлюцинациями, однако в то время они поощрялись и были социально приемлемы. Монахини Виллиберг фон Оффинген (XIV в.) и Кристина Эбнер (1277–1356), медитируя над статуэткой Иисуса, ощутили, что сами беременны им – они даже чувствовали, как шевелится внутри них ребенок! Анна фон Констанц (1371–1402) ласкала ножки игрушечного Младенца, и они стали плотью и кровью в ее руках. Ита фон Холовей (XV в.) играла с Иисусом в мячик его державой – символом божественной власти. Маргарет фон Цюрих (начало XIII в.) готовила ему ванну, орошая ее своими слезами, и одна из слезинок превратилась в золотую пуговицу, с которой Иисус играл, утешая женщину. И подобных примеров не счесть.