Стивенсон сел. От чая, бренди и виски он отказался, однако бокал воды все же принял. Пирс заметил, что присутствие доктора Гастингса смущает его посетителя. Некогда он и сам испытывал то же самое. Он предполагал, что неприятие, которое у некоторых людей вызывал его помощник, объяснялось не только его невозмутимым спокойствием или внешним видом – Гастингс был лыс, бледен и подозрительно худ, – но и источаемым им своеобразным запахом вареных бобов, коим пахнет преждевременная старость. Гастингс не пил и не курил; будь он способен жить без еды, непременно бы избавил себя и от необходимости питаться. Иной раз – и Пирс знал об этом – он прибегал к эфиру, однако случалось подобное так редко, что вряд ли это его пристрастие можно было бы отнести к разряду пагубных.

Стивенсон, вероятно, посчитал, что столь поздний час обязывает его к некой краткости. Потому, опустошив бокал, он без лишних прелюдий тут же перешел к причине своего визита: он работал в Northern Lighthouse Board^[5] – агентстве, пояснил он, ответственном за строительство и обслуживание маяков в Шотландии и на острове Мэн. В конце 1921 года с ними связались сотрудники консульства Аргентинской Республики. Правительство этой южноамериканской страны было заинтересовано в заключении с агентством договора на оказание услуг по проведению технического осмотра нескольких маяков, расположенных на приполярных территориях Патагонии и Огненной Земли. Договор, помимо прочего, включал в себя один пункт, в котором упоминалось о возможном (это слово было выделено в документах должным образом) строительстве двух новых маяков в местах, требовавших уточнения. Последнее – пояснил Стивенсон – следовало рассматривать в свете запутанных хитросплетений коммерческих переговоров, которые Великобритания вела с некоторыми странами; с одной стороны, это означало, что отказ от первого поручения немедленно бы аннулировал и возможность второго; с другой – хотя это, разумеется, читалось лишь между строк – оказав предпочтение Northern Lighthouse Board более экономичным французским маякам, должностные лица, занимавшиеся заключением договора, ожидали некоторую компенсацию или определенного рода привилегию в…

Здесь Стивенсон умолк: с улицы раздался затяжной вой. Пирс поднялся, подошел к окну и посмотрел вниз. На заднем сиденье автомобиля, на котором приехал посетитель, он разглядел два залитых косым светом фонаря силуэта, от чьих содроганий машина непроизвольно покачивалась.

– Прошу вас меня извинить, доктор, – произнес несколько смущенный Стивенсон, в то время как Пирс усаживался обратно в стоявшее за столом кресло. – Понимаю, что мой неурочный визит в столь поздний час, должно быть, выходит за рамки обыкновенного, однако поверьте: иначе поступить я не мог. Случай, о котором идет речь, особенный.

– Все случаи особенны, – тут же заметил Гастингс.

На этот комментарий Стивенсон внимания не обратил. Тишину ночи вновь нарушил крик, однако на этот раз происходил он не из машины, а откуда-то изнутри санатория. Нескончаемое эхо этого размытого вопля раздавалось будто бы отовсюду. Через мгновение за ним последовали и другие завывания и вопли, и целое здание вдруг превратилось в огромную деку, которая, казалось, усиливала бред и муки неведомого, многоликого зверя.

Попросив прощения, раздосадованный Гастингс вышел из кабинета.

– Сожалею, что нарушил распорядок вашего санатория, – извинился Стивенсон. – Теперь я бы не отказался от виски…

Пирс не стал вдаваться в подробности и пояснять, что подобная ночная симфония не представляет собой нечто из ряда вон выходящее. Наполнив бокалы, он протянул один посетителю. Затем голосом, для любого малознакомого с ним человека прозвучавшим бы беззаботно, произнес:

– Что ж, расскажите об этом особенном случае…

Стивенсон отпил. И, прежде чем ответить, сделал еще два глотка.

– Речь идет о моем коллеге, инженере Дэвиде Брэдли. Он работает в агентстве… – И тут же поправил себя: – Работал. Понимаете, доктор, это я подтолкнул его к положению, в котором он оказался, и, разумеется, несу за это ответственность.

Крики в санатории постепенно стихали; Гастингс с сопровождавшей его свитой медсестер раздавали щедрые дозы эфира. С улицы послышался новый вопль.

– Он не угомонится, – изрек Стивенсон. – Если только ему не введут успокоительное или не дадут плыть…

Пирс обернулся и внимательно посмотрел на Брэдли. Он был уверен, что не ослышался, однако не переспросить все же не мог:

– Плыть?

Подавив беспокойство, Стивенсон продолжил: для осуществления первой части договора с Аргентиной комиссия Northern Lighthouse избрала Дэвида Брэдли. И решение это было небезосновательно. За несколько месяцев до начала войны, когда его приняли на работу, Брэдли считался молодым, подававшим надежды инженером. В конце 1914 года Дэвид вступил в ряды добровольцев. Его распределили в Лондонский шотландский полк. В июле 1917 года вблизи Гомкура он попал под непродолжительное воздействие какого-то боевого газа. Находясь на грани смерти, в изнеможенном состоянии, он несколько месяцев был прикован к постели. Позже вернулся на фронт и получил три награды за героизм. По окончании войны он приступил к своим обязанностям в Northern Lighthouse. Но Дэвида было теперь не узнать. Он стал замкнутым, черствым, раздражительным. И расторг помолвку со своей невестой, Элизабет Крейн, которая души в нем не чаяла.

– Вскоре она вышла замуж за другого. После чего, – продолжил Стивенсон, – как вы можете себе представить, дела пошли еще хуже. Тогда я подумал, что работа в далеких краях, смена климата и новые обязанности помогут ему оправиться. Благодаря своим прерогативам в качестве главы комиссии я добился, чтобы это задание возложили на него. Вначале Дэвид от предложения отказался. Однако я настоял, и в марте 1922 года он отправился в Буэнос-Айрес, а оттуда – в отдаленный порт на крайнем юге Америки, Ушуайю. По причине некоторых непредвиденных обстоятельств ему пришлось высадиться на необитаемом скалистом островке Схаутена, что недалеко от острова Эстадос, где располагался один из маяков, положенных к осмотру. Брэдли провел на нем несколько недель и был чудесным образом спасен судном снабжения. Пока вельбот приближался к острову, экипаж корабля стал свидетелем, как Брэдли спрыгнул в воду и попытался вплавь удалиться от этой скалистой негостеприимной земли. Ему поспешили на помощь, не дав умереть от переохлаждения или утонуть под захлестнувшей его волной. Рассказывали, что, оказавшись на палубе, Брэдли все так же греб руками, будто бы до сих пор сражаясь с буйным морем. Он, без сомнения, был уже невменяем. И успокоить его не вышло: так он и плыл, пока совсем не выбился из сил. Тогда капитан с несколькими членами экипажа высадились на острове и обследовали маяк. Там они наткнулись на нечто вроде дневника, который Дэвид вел в течение своего пребывания. Наше посольство в Буэнос-Айресе репатриировало Брэдли. С тех пор он не произнес ни слова, и все, чем он занимается в часы бодрствования, – это переворачивается на живот и плывет до изнеможения.

Стивенсон залпом допил остававшийся в бокале виски, открыл папку, вынул тетрадь в черной обложке, несколько раз перевязанную сизалевой нитью, и бросил ее на стол:

– Дневник Брэдли.

Пирс посмотрел на тетрадь. Она была сырой, и, очевидно, не раз ее сминали и скручивали. Он протянул было руку, испытал мимолетный страх и тут же отдернул ее, будто бы в записях таились личинки какой-нибудь ядовитой твари.

– Хочу вас предупредить, доктор: то, о чем пишет на этих страницах Брэдли, леденит кровь, заставляя вместе с тем усомниться в истинности его слов, – заметил Стивенсон.

– Сколько Дэвиду лет? – уточнил Пирс.

– Ему недавно исполнилось тридцать. Скажу, если позволите, так: жизнь его выдалась непростой. Мать умерла при родах, а отец – мой добрый друг – погиб при кораблекрушении, когда возвращался из Индии. С самого детства о мальчике заботился я и воспитывал его как собственного сына. Я хорошо его знал – или думал, что знал. Не понимаю, доктор, как с ним могло случиться подобное. Несмотря на несчастья, которыми отмечена его жизнь, он всегда был человеком совершенно нормальным.

Для Пирса, чья история первых лет жизни совпадала с историей его пациента (в возрасте десяти лет он осиротел, воспитывала его тетя по отцовской линии – строгая и меланхоличная старая дева), выражение «человек совершенно нормальный» звучало почти как оксюморон и едва не заставило его ухмыльнуться. «Нормальный» человек – это какой? По каким параметрам измерялась эта «нормальность»? И мясник, и учитель, и медсестра, и генерал в одних обстоятельствах могли казаться людьми «совершенно нормальными», а в других – оказаться не такими уж и «нормальными». И даже если не уходить так далеко, то насколько нормален человек, согласный жить в кишащих крысами окопах, готовый выскочить из своей норы и забить до смерти себе подобного, а затем вернуться обратно в траншею, покрытую вперемешку грязью и кровью, и, сидя рядом с мертвым товарищем, съесть тарелку супа, любуясь при этом фотографией оставшихся дома жены и сына? Именно по причине этих парадоксов он так ценил роман того, другого Стивенсона, двоюродного брата человека, сидевшего теперь напротив.

Нет. Как подтверждал его собственный опыт в качестве психиатра, «нормальные люди» – это заблуждение. «Нормальных людей» не существовало. Никогда. Ни до войны, ни после. Все живые создания, как бы там ни было, делились на две группы: те, кто сумел совладать со своими демонами, заперев их за семью печатями в самых отдаленных уголках психики; и те, кто поддавался их влиянию. Экстремальные ситуации – ничем на первый взгляд не примечательный случай или, например, всесожжение, недавно потрясшее мир и всколыхнувшее основы так называемых цивилизованных обществ, – способствовали разрушению этой нормальной наружности, под которой созревало нечто, паразит в стадии личинки. Пирс называл войну «великой ключницей, отпирающей дверь в пропасть». С того вечера, как Энн впервые показала ему иллюстрации Джона Тенниела к «Алисе в стране чудес», Пирс больше не представлял ее в образе греческого или римского бога, вооруженного шлемом, копьем и щитом; теперь он думал о ней, как о девочке с вьющимися волосами и ошеломленным взглядом, звенящей связкой ключей, которыми она открывала потаенные комнаты сознания, где содержались под стражей громогласные легионы демонов.