– Тише-тише. Мы узнали о нем только что, – лукаво подмигиваю Мартине и решаю больше не мучить, зная, какая последует реакция на появление ее любимчика: – Амадо вернулся в город. Скоро будет.

– Пресвятая Дева Мария! – тут же принимается причитать она и суетится, пока я расслабленно направляюсь в сторону кабинета. – Надо поменять постельное белье, подготовить комнату, убраться! Боже мой, сеньор Кальясо возвращается!

– Еще один повод называть нас по имени, Мартина, а то запутаемся. Да и я ревную к этому статусу, раз уж ты привыкла величать меня так, – шутливо бросаю ей через плечо, на что она на мгновение улыбается и опять начинает паниковать. – Я буду у себя. Проводи его ко мне, когда приедет: сначала поговорим, потом отведаем твои невероятные блюда.

– Конечно, сеньор Агилар, как пожелаете! – забыв обо мне, Мартина кидается к лестнице и зовет других помощников по дому.

Что ж. С именем уже есть прогресс.

Усмехнувшись еще раз, затворяю за собой дверь кабинета. Бросаю пиджак в кресло, расстегиваю оставшиеся пуговицы рубашки – принять бы душ и переодеться, но дела не ждут. Наливаю себе бренди, включаю ноутбук и сажусь за документы.

Пока Амадо не приехал, стоит поработать.

***

Спустя два часа, слышу знакомый смех и шутки в коридоре. Амадо, едва войдя в дом, судя по всему, уже осыпает бедную Мартину комплиментами и высокопарными речами.

Как только открывается дверь, встаю навстречу брату. Краем глаза замечаю, как домоправительница тактично прикрывает за ним дверь, отрезав нас от внешнего мира.

Амадо совсем не изменился: все тот же пижон, предпочитающий рубашки с яркими рисунками. Чуть ниже меня ростом, с идеальной линией щетины, в брендовых тряпках и всяких украшениях: браслетах, кольцах, часах и цепочках…

– Ну и как? – раскинув руки для объятий, выхожу из-за стола и широко улыбаюсь Амадо: – Нагулялся?

Врезаемся друг в друга, хлопаем по плечам и стискиваем в мертвой хватке – не виделись слишком долго.

– Пф-ф-ф, «нагулялся». Мой невыносимый брат, в тебе нет ни капли романтики, – возвращает мне сарказм Амадо, отстранившись, затем вновь крепко обнимает.

Наш смех в унисон нарушает тишину кабинета, и когда я показываю на кресло, а сам возвращаюсь к столу, тут же отбиваю:

– Кто-то из нас должен быть прагматичен. Иначе на кого бы ты оставил свой отель?

Амадо младше меня на три года, но не менее предприимчив. Хотя с его манерностью, любовью к моде, искусству и ухоженности на грани, это последнее качество в списке тех, которые можно о нем предположить. Не увидь я в юношестве сам, как Амадо умеет бить морду, спать с двумя женщинами одновременно и мобилизовать в сложной ситуации все то маскулинное, что в нем есть, всерьез бы предполагал, что вкусы и ориентация брата – явно нетрадиционны.

На секунду представляю себя, его и Азора в ряд на каком-нибудь совместном фото, сделанном сейчас: наша родная мать всплеснула бы руками, настолько мы теперь разные. В детстве контрасты были не так заметны.

– И как дела? – Амадо спрашивает это, раскинувшись в кресле, и на пару мгновений принимается разглядывать идеально отполированные ногти, на что я сдерживаю ухмылку. – Надеюсь, прибыль не рухнула твоими стараниями?

– Обижаешь, брат…

Всегда любил его за иронию между нами, легкость и полное понимание во всем, несмотря на определенные различия.

– Тогда я осчастливлю тебя тем, что открыл еще один отель. В Майами, – С довольной улыбкой тянет он, подпрыгнув на месте от нетерпения, как ребенок. – Конечно же, вписал тебя в долю.

– О-о-о. Шикарные новости. Рассказывай.

Амадо начинает длинную историю, как пускался с художниками, музыкантами и дизайнерами во все тяжкие сначала в Европе, затем последние полгода в Майами, где заключил сделку на приобретение недвижимости прямо на побережье – хоть и отель небольшой, по его заверениям, уже приносит деньги. Пропускаю мимо ушей сложные пространные описания интерьера, в стилях которого не разбираюсь: он, оказывается, даже потратился на ремонт и пересмотр концепции. Пока брат воодушевленно продолжает рассказ, наливаю и ему бренди.

– Горжусь тобой, Амадо, – совершенно искренне говорю, протягивая ему тумблер.

Он может сколько угодно играть роль разгильдяя-модника: я-то знаю, что в нем есть деловая хватка, умение решать непростые задачи и способность принимать на себя риски. Эдакий фриковатый предприниматель, не чета «обычному и предсказуемому даже во внешнем виде» мне, который дополняет бизнес нашей теперь маленькой семьи Кальясо-Бессера владением уже двух отелей: в Пуэрто-Вальярте¹⁰ и Майами. И эти отели нужны не только для прямого назначения – туризма – когда речь идет о не самых прозрачных делах…

Амадо – мой главный союзник в том, что я сейчас выстраиваю.

– Ну а ты? – отпив, дерзко спрашивает он, горящим взглядом смотря то на документы на столе, то на меня. – Дашь мне повод для гордости?

– Сам знаешь, моя работа не так интересна, как гостиничный бизнес или история искусств, – смеюсь я, отсалютовав ему стаканом, – которую ты почему-то изучаешь на голых моделях…

Начинается любимое. Наша дружеская битва репликами, которая неизбежна в каждом разговоре:

– Изучал. А тебе стоит тоже почаще обращаться к голым моделям. На твои морщины в почти тридцать один тошно смотреть. – Нарочито скривившись, брат добавляет: – Может, записать тебя к косметологу?

– О, захлопнись, Амадо…

– Еще немного, и будешь походить на Тадео, – продолжает подкалывать он, и я слегка напрягаюсь от сравнения. – Небось, и методы его копируешь.

Понимаю намек: Амадо в курсе основных моих дел и того вектора, который я для нас определил. Мы уже не просто соприкасаемся с криминалом; клан Кальясо-Бессера постепенно в нем увязает.

– Ищу золотую середину. С официальными поставщиками мне нравится работать больше, да и драгоценности – не основное, – чуть серьезнее отвечаю я, когда наши улыбки гаснут.

Это правда: изумруды, опалы, серебро и золото имеют больше заморочек, чем поставки декоративного камня наподобие мрамора. Именно он занимает более семидесяти процентов моего бизнеса, который я, как и Амадо со своими отелями, начал, благодаря оставленному наследству от родителей. Благо, от Тадео в этом вопросе зависеть не пришлось: думаю, я бы не вынес мысли, что должен ему.

Остальные двадцать-тридцать процентов распределены на законные сделки по драгоценным камням, незаконные с отмыванием, как сегодняшняя встреча, и на «кровавые» камни¹¹. Последнее – самое нелюбимое. Но самое прибыльное.

– Я слышал, ты наступаешь ему на лапы, – без тени веселья говорит Амадо. – Притесняешь Тадео по поставкам изумрудов. Судя по твоему напору, еще немного – и мы сформируем собственный картель.

– Так ты не только в «Версаче» разбираешься, но и в слухах? – пытаюсь вновь увести беседу в ехидные подколы, и Амадо сначала поддерживает, но после опять спрашивает слишком серьезно:

– Я и пальнуть могу, если потребуется, и ты это знаешь. Так, это правда, брат? Зачем ты его дразнишь? Нам не нужна война с Тадео. Мы и так отстранились от него, и этого достаточно. Пошли собственными путями…

Его фразы звучат как легкие замечания или наставления: не скажу, что злюсь, но едва уловимое раздражение колет виски.

– И у кое-кого путь уткнулся в тюремную стену. И к нашим путям тоже есть вопросы, – парирую я, усевшись за стол и оставив недопитый тумблер в стороне. Пару секунд смотрю на темный бренди, мерцающий в гранях. – Не уверен, что все сложилось бы так, будь отец с матерью рядом… И к Дуарте у меня есть претензии, и ты знаешь об этом.

Амадо забавно жует губы: дурацкая привычка из детства. С минуту подумав, спрашивает.

– Давно видел его?

– Тадео или Азора?

– Тадео. О мелком засранце еще поговорим…

– Тогда же, когда и ты. Около шести-семи месяцев назад. На Рождество, – проигнорировав нелестное высказывание в адрес младшего брата, отвечаю я.

Это была короткая и холодная встреча…

– Дневники так и не всплыли?

Пару лет назад мы с братьями узнали от нотариуса отца, что тот вел дневники. О которых теперь ничего не известно.

– Нет, зато всплыли и всплывают случайности, мешающие моей работе на разных фронтах. Сегодняшняя сделка с колумбийцами тому подтверждение…

Вкратце пересказываю Амадо произошедшее.

– Думаешь, это дело рук Тадео? – тут же откликается он, внимательно разглядывая меня.

– У меня нет доказательств. Но я знаю точно: те подозрения, которые стали возникать еще при маме и укоренились после ее похорон, не дают мне покоя до сих пор. Называй это как угодно: интуицией или глупыми догадками, но с Тадео… Что-то не чисто.

Так и есть.

До сих пор не могу объяснить, да и не имею конкретных фактов на руках, но как будто неискреннее отношение Тадео к нам троим; то, что произошло когда-то с отцом – якобы финансовая махинация, из-за которой он сел в тюрьму; последующее странное, чересчур трепетное отношение Дуарте к матери… Все это, зная, какой Тадео непростой человек, вынуждает меня относиться к нему с настороженностью и каким-то внутренним неведомым обвинением. Понять бы еще, в чем именно. Иногда мне начинает казаться, что это лишь мои комплексы, и я действительно придираюсь к главе одного из крупнейших картелей города просто так. Может, Амадо прав?

А он как будто и ждал, чтобы вновь завести свою шарманку:

– Пойми меня правильно, брат. Я верю тебе. Всегда верил и доверял – на то мы и братья, и как старший ты никогда не подводил ни меня, ни Азора. Именно из-за веры твоему мнению и подозрениям, хоть и беспочвенным, мы все тогда приняли решение отделиться…

– Не все. Азор предпочел иное. И я его подвел, что бы ты ни говорил.

Виски снова неприятно колет, а нутро сжимается при одном лишь воспоминании о младшем.

– В этом наша общая вина, но сейчас о другом. – Деловито продолжает Амадо, поправив кольца на пальцах. – Дуарте был лучшим другом отца. Самым лучшим. Отец в нем души не чаял. Вряд ли твои различные подозрения, накопленные за это время, получат конкретные доказательства. Десять лет прошло, Агилар, а ты все еще точишь зуб на старика…

– Некоторые преступления не имеют морального срока давности, даже если законодательство считает иначе, – нахмурившись, отвечаю я и вновь отпиваю бренди. – Не будем о Тадео. Я избрал тактику молчаливого наблюдения и, как видишь, придерживаюсь ее все эти годы. Лучший хищник на охоте тот, кто умеет выжидать. Лучше поговорим о тех преступниках, которым мы с тобой нужны.

Знаю, что поворачиваю разговор в то русло, которое уже некомфортно Амадо. Но ему тоже пора набраться ума и ответственности в вопросе, пожалуй, самом важном среди прочих открытых.

– Я не готов встре… – он тут же меняется в лице, пряча его за тумблером и допивая содержимое, когда я перебиваю:

– Мне плевать, Амадо, на твою неготовность. – Звучу жестко, но не могу иначе. – Азор – наш младший брат, и ему нужна помощь. Не просто юридическая или финансовая, которую и я, и теперь ты оказываем. Ему нужны мы оба.

Повисает тягучее молчание, нарушаемое тиканьем антикварных напольных часов. Амадо смотрит исподлобья и спустя долгие пару минут бурчит:

– Он не захочет меня видеть.

– У него не будет вариантов, – ультимативно заявляю я. – Их, знаешь ли, нет в комнате для свиданий из четырех стен. Увидит, выслушает, не сбежит. Но тебе пора поговорить с ним откровенно. Когда Азор выйдет, между нами тремя не должно быть недомолвок.

– Говоришь как чертов стратег. Стратег, который собирается стать вторым «Шайенном» Кадена¹².

– Я не планирую создавать новую «Ла Эме»¹³, Амадо, не преувеличивай. Тут, скорее, преуспеет Азор, который обзавелся знакомствами в тюрьме, но я это не приветствую. Считаю, что наша фамилия должна быть обелена, а имя отца после той ситуации – восстановлено. Спустя десять лет я все еще встречаю тех, кто считает его виновным. Нам нужны не просто большие деньги – отец их тоже зарабатывал, якобы не марая свое белое пальто, и смотри, к чему это привело. Нам нужны власть и влияние. Собственные власть и влияние. Кальясо достойны отдельного клана, чего когда-то из-за своих принципов и морали не сделал отец.

Перевожу дух, откинувшись на спинку стула, и проницательно смотрю на молчаливо внимающего Амадо. Все это он и так знает, но будет полезным повторить: вдруг картины Мане¹⁴, шмотки от «Версаче» и модели выбили из него наши совместные цели, в которых он сам является важной частью, пазлом, инструментом для достижения?

– Поэтому мне нужны вы оба. И ты, и Азор, – вкрадчиво добавляю я, понизив тон. – Особенно Азор, который сможет управлять нашими сикарио и низшим уровнем.

– А он точно выйдет? – Наконец, отмирает Амадо и, встав, начинает расхаживать по кабинету. – Есть новости от юристов?

– Есть. Обсудим их, когда поедем завтра в тюрьму.

В этот момент наш разговор прерывает звонок. Взглянув на экран, жестом даю понять брату, что должен ответить. Хуан кратко и лаконично передает мне результаты: деньги поступили Сальсеро, с «Коразон Стерлинг» договорились о встрече на днях, а Рауль… Артачится, не желая видеться в ресторане или в моем офисе, а зовет посетить какую-то танцевальную постановку завтра в театре Хуареса¹⁵. Ждет ответа, чтобы взять билеты.

Чуть отстранив от щеки смартфон, обращаюсь к терпеливо ожидающему брату:

– Есть желание сходить в театр завтра? У меня планируется встреча.

Темные глаза Амадо тут же вспыхивают предвкушением:

– Ну ес-тест-вен-но! – взмахнув ладонями, будто я сморозил глупость, тихо чеканит он, и я, показав ему средний палец, возвращаюсь к Хуану на линии:

– Передай Раулю, что буду с Амадо. Пусть берет билеты на троих.

Кладу трубку и получаю одновременно радостный возглас и демонстративно осуждающий взгляд брата:

– Майами по тебе плачет, гринго¹⁶: чертовы американцы совсем не умеют отдыхать, как и ты. Даже в родном городе ты не способен сходить в театр ради развлечения и удовольствия… Лишь бы что-то порешать… У твоих морщин нет шанса.

Смеюсь и подхожу ко вставшему с кресла Амадо. Хлопаю его по плечу:

– Не ной, амиго¹⁷, и иди к Мартине, пока я пойду переоденусь. Не знаю насчет морщин, но за остывший ужин мы точно огребем пару седых волос, если она начнет верещать.