Урсула

Следуя душевной слабости, я согласился подумать об участии в миссии, хотя был уверен в своём твёрдом отказе, опять же, вследствие моего малодушия – для меня всегда была милее созерцательность трусливого философа, чем бессмысленная бравада новоиспечённых рыцарей, но всё же внутренне я согласился наблюдать за ходом проекта и участвовать в его подготовке. К тому же я надеялся, что Алан упрётся в жёсткие принципы своей возлюбленной, которая и произведёт решительные действия, дабы загубить этот проект на корню. Урсула. Невероятно худая, чуть выше Алана и с орлиным лицом. Она была настоящим сталкером в жизни, стратегом в общении, любознательным ребёнком в размышлениях и в моём воображении всегда представлялась истинной амазонкой, выращенной в диких лесах за границей острова. Её оригинальная лёгкая манерность в движениях сместила моё понимание красоты, и я стал учиться находить очарование в любых лицах – как в мужских, так и в женских, постепенно снимая слои социальности или интеллектуальности с истинных черт, которые носят на себе отпечатки жизни, параллельно идущей с нашей общественной судьбой. Той судьбой, где Урсула создала своё царство с непоколебимыми принципами, что чувствовалось в каждом её капризе, которые я наблюдал за оградкой их взаимоотношений. Большую часть жизни она проводила в этом царстве, поэтому у окружающих часто вызывала чувство отсутствия, в котором мы легко угадываем символы надменности, себялюбия и даже отсутствия ума или, что ещё хуже для человека социального, – оригинальности.

Символика человека социального – самая развитая ветвь науки, о которой никто даже не говорит, потому что плавает в ней, как рыба в воде или как опытный комик в мире человеческих пороков. Символика эта наполняет наши умы, которые тоскуют по человеку настоящему, но не могут принять его, поэтому мы изобретаем понятия, которые, как нам кажется, так точно описывают душу: эгоизм, корыстолюбие, чревоугодие и так далее. Но представим, что человек считает себя добрым и в момент отвлечённости забывает оставить чаевые в чудном ресторане, где у него было свидание с женщиной, которая, следуя ещё более древней науке, чем символика человека социального, начинает укорять его взглядом, а он, не подозревая о таинственных выводах, которые, как нимб, кружатся вокруг его головы, постоянно напоминает себе о своей доброте.

И сломанный процесс взаимного доверия заставляет думать её о жадности своего спутника, а его, который начинает чувствовать лёгкую отстранённость, думать о недостаточных усилиях, которые он прилагает. Он начинает проявлять то самое, что считает лучшим в себе, – доброту, и на пике взаимного непонимания она заявляет, что он мелочный, а он из-за вечной слабости мужчины перед женщиной начинает оправдываться, не понимая, в чём причина такого умозаключения, сам укореняясь во мнении, что он мелочный, что его доброта – причина этой мелочности и что он сам весь есть, словно вышедшая с фресок Джотто, мелочность в своём истинном обличии, и дабы вырезать из своего сердца этот образ, герой наш прибегает к божественной силе легендарного клинка бога Сусаноо, но на самом деле отрезает путь к самому себе и начинает жить в иллюзорном мире «человека социального», где пропасть между двумя мыслями разных людей гораздо меньше, чем пропасть между мыслью и мыслью о мысли одного человека, где мы скорее верим другим, чем самим себе, и поэтому внешнее отношение людей к нам такое заразное: извращённая фантазия другого или его гениальность нам ближе, чем осознание своих недостатков или своей гениальности. И нас, словно Маленького принца, начинает кидать на разные планеты человеческих пороков – так работает символика человека социального.

Но если мы захотим вернуться в свою внутреннюю империю, то нам понадобится сила Урсулы, которая имела природный талант не замечать этой странной символики и потому была вынуждена искать свои принципы и создавать свои понятия. Чтобы рассказать Урсуле о своей идее, Алан позвал и меня под предлогом вместе сходить в кино. После фильма (я не помню, какого именно) он поделился своей идеей.

– Ты круглый дурак! – ответила она на его предложение.

– Я возьму тебя с собой.

– Спасибо, ты весьма заботливый. Может, родим ребёнка и тоже прихватим с собой? Или лучше я забеременею и рожу прямо там – будет первый человек, рождённый за границей. Мне нравятся твои стремления не становиться занудой, но не будь идиотом – тут как минимум нужен нормальный план.

– Займёмся этим. Пойми, это наша возможность пробраться к неизведанному. Во все времена люди стремились к этому. Сейчас прямо перед нашим носом феномен, который уже изменил жизнь всех людей, и если мы не научимся дружить с ним, не научимся понимать его, то скоро все подохнем от скуки. Построим идеальное общество болванов. Как можно вообще думать о каком-то идеальном обществе, когда мы на пороге сверхпрорыва. Тем более правительство даёт деньги всем, кто хочет идти туда.

После фильма мы сидели в небольшом кафе. Наблюдая за Аланом, когда он выдвигал свои тезисы перед Урсулой, я чувствовал неловкость от своего присутствия рядом с наэлектризованными взглядами. И я задумался, что рождение «божественного» и «космического» в мышлении мужчины идёт тем же путём, что придание женщине её ментальной формы. В мужском мышлении женщина всегда пребывает в процессе эволюции и овеществления – в процессе, очень похожем на творчество, поэтому мужчина в большей степени создаёт, а не воспринимает женщину. Вначале он ощущает лишь лёгкий дух непохожести этих ангелов на его собственную порочную сущность, которая, вопреки заблуждениям, проявляется с младенчества. Дух женщины не имеет тела, точнее, телесная оболочка является всего лишь временным пристанищем, так же как одежда – пространство, в котором она обитает, и поэтому одним и тем же сладостным взглядом мужчина одаривает множество женщин, не видя в этом ничего предосудительного и боясь войти в область хотя бы одной из них, чтобы не внести в свои фантазии собственный же порок. Изучая свои пристрастия, мужчина теряет собственную волю, поэтому то, что мы называем пороком, начинает жить своей жизнью, собирая женщину-мечту, как флорентийскую мозаику, – из разных деталей женской онтологии. Но постепенно отдельная женщина сама начинает формировать свою материальную планету в сознании мужчины, из-за чего появляется лёгкий градиент между восприятием разных женщин, начинающий выражать разницу между разными ангелами души. И тут проступают назойливые недостатки, которые отбирают у отдельных женщин их женский дух, и они тут же падают в тот мир, где живёт наш материальный порок, поэтому овеществление женственного происходит через исследование женщин, которые мужчине не нравятся, – мужчина долгое время оберегает образ своего ангела от этих шлюх материального мира, поэтому тратит своё вполне реальное время на женщин недостойных (за счёт своих действий или мыслей), но находит этот образ уже лишь в деталях, не имея возможности собрать цельную фантазию. Постепенно у мужчины перестаёт хватать сил на постоянную и изнурительную творческую работу, из-за чего появляется зависимость от отдельных реликвий, которые ревниво охраняют женский дух в самом женском теле и поведении, – эти реликвии являются таковыми благодаря отличию от мужской антропологии, поэтому мужчина испытывает по-настоящему – в самом буквальном смысле слова – «добрые» чувства к признакам женственности, но в конце концов любая женщина овеществляется из-за присутствия в ней человеческого: простых желаний, зависти и других низких мыслей, – потому что наше человеческое в первую очередь связано не с высокими идеалами, а с пороками, поэтому любое человеческое сообщество сплачивается на основе общих пороков, а не целей. Такой процесс овеществления мужчина производит постоянно и с каждой воспринимаемой женщиной, поэтому «ангел» перестаёт быть целью и становится методом восприятия женщины – мерилом для тех женщин, которые ему нравятся, и постепенно такие инфантильные критерии, как «она была очаровательна», отступают на задний план, если не удовлетворяют мужскому фетишу, потому что порок и есть вместилище для фантазии, которая тут же прекращается, когда мужчина начинает воспринимать женщину-человека (главного врага женщины для мужского сознания). Мужчина вполне может удовлетвориться и такой женщиной, но лишь временно, так же как и при вспышках осознания, которые дают нам мотивацию к изменениям лишь на короткий промежуток. Желание является не целью, а точкой отсчёта, которая запускает наши мысли, и они, томясь в нашем мышлении, изобретают сложные пути удовлетворения, и когда мы пытаемся отказаться от наших порочных желаний, мы на самом деле возвращаемся к изначальному желанию, требующему не удовлетворения, а поддержания. Не то же самое ли и с божественным?

Боясь потерять эскиз мысли и решив немного прервать их спор, я попросил бумагу и ручку, и Урсула дала мне свой блокнот для рисования, который ей подарил Алан в попытках заставить её проявлять свой творческий дух, и неожиданно для меня Алан вырвал его из её рук – я никогда не замечал за ним таких резких движений раньше, но точно понял, что теперь мне пора удалиться. Лишь через несколько дней я узнал от Алана, что начало этого проекта стало постепенным концом их отношений, но это никак не повлияло на его дикую настроенность.

После случившегося с Аланом Урсула впервые рассказала мне про то, что Алан избивал её, и я в очередной раз убедился, что насилие – это не махание руками. Для меня мысли о мышлении и насилии всегда шли рядом, и мне кажется, что мысли о насилии имеют более метафизическую природу, чем принято считать. На эти размышления меня натолкнуло то наблюдение, что от людей, дерущихся в баре, не исходит столько насилия, сколько от человека, тихо ткущего внутреннюю зависть по отношению ко всем, но движениями не выражающего ничего неприятного. Наоборот, такой человек чаще всего бывает любезен, как был любезен Алан.

– Я думаю, что у насилия нет оправдания. Ни одного – даже защита близких. Если ты хочешь их защитить, то должен бежать от любых намёков на насилие, а не показывать защиту, когда ты уже припёрт в угол… Знаешь, он иногда избивал меня.

– Почему ты никогда не рассказывала про это?