Прошло две недели. Его трюк с другим номером телефона не сработал. Ну, как не сработал, Мила трубку брала, но услышав его голос сразу же отключалась и блокировала незнакомый номер – шести попыток связаться с Милой по телефону оказалось достаточно, чтобы понять, что этот способ Адаму не поможет. Тогда он стал Милу подстерегать у её дома, но и тут его ждала неудача – он вскоре выяснил, что его возлюбленная уехала на всё лето на дачу. Про дачу он знал, но вот где она эта дача находилась? Если бы знал адрес, то поехал бы хоть в Магадан, но он не знал. Адам остался один на один с самим с собой, со своей никому не нужной любовью, со своим одиночеством, со своим проклятием. Что ему оставалось, чтобы забыться? Алкоголь? Наркотики? Денег ни на первое, ни тем более на второе у него не было. Друзья? Ну, у него были друзья, но они ничем не могли ему помочь – ни советом, потому что у них не было опыта; ни сочувствием, потому что все их желания относительно девочек ограничивались просмотром порно сайтов; а денег у его друзей тоже было не густо. Над Адамом, в лучшем случае, просто бы посмеялись, да и ему самому было стыдно рассказывать про то, что его бросили. Он так гордился тем, что у него – у первого из всех его друзей! – появилась девушка, и вдруг она его отфутболила. Стыдобища, насмешек не оберёшься. Адам предпочитал хранить тайну своего «позора», перестал встречаться с приятелями, чтобы избежать их расспросов. Но сидеть в четырёх стенах он тоже не мог, так можно было легко сменить квартиру – съехать в дурку. Поэтому Адам выходил в город, шатался без дела по улицам, бесцельно ездил на автобусах. И вот в одну из таких поездок из одного конца города в другой, к нему, на свободное сиденье рядом, подсела красивая девушка, очень похожая на его любовь. Адам даже в первую секунду испугался, что это она и есть – Мила, – но потом он понял, что ошибся, хотя глазеть на незнакомку и не перестал.

– Что это ты на меня так смотришь? – спросила Адама девушка, почувствовав его нескромное внимание к себе. – У меня что, лицо испачкано? – Впрочем вопросы она задавала мягким приятным голосом, совсем не агрессивно, а с неким намёком на продолжение разговора.

– Да так, вы… ты очень похожа на одну мою знакомую, которая… – Адам так и не смог подобрать слова, чтобы продолжить фразу. Ему на помощь пришла девушка:

– Ой, да брось, все так начинают. Меня зовут Милана, – и опять Адаму почудилось, что он услышал «Мила», созвучные имена, вот его мозг и заглотил привычное ему.

– Адам.

– Адам? Как интересно. У меня нет знакомых с таким именем. Куда направляешься?

– Да я так просто… езжу.

– Понятно. Ты что, из другого города?

– Да нет, просто…

– Просто, просто, – игриво сказала Милана. – Ладно, моя остановка следующая. Проводишь меня?

– Конечно, да, провожу.

Автобус остановился у парка, а чтобы дойти до дома Миланы, как оказалось, нужно было идти через весь парк. Милана предложила срезать путь – пойти напрямки через лес – Адам согласился. Шли они по тропинке, говорила всё больше Милана, она оказалась очень общительной и такой похожей на Милу – особенно под определённым ракурсом, когда она поправляла волосы – почти так же, как его бывшая, – смотрела с прищуром, а сквозь кроны деревьев лилось жидкое золото солнечных лучей.

Они прошли ряд высоковольтных этажерок, углубились в чашу, миновали небольшой лесной пруд, вышли на поляну. Поляна оказалась занята – несколько пацанов – примерно возраста Адама, – сидели у костра, пили что-то из банок и бутылок. При виде Адама с его спутницей, они встали со своих мест и недружелюбно уставились на них.

– Ну, Адам, вот мы и пришли, – сказала Милана, сделав шаг в сторону, как бы отгораживаясь от своего спутника расстоянием, подчёркивая, что она больше не с ним. – Забирайте его, – добавила она.

– Что? – только и смог вымолвить Адам.

А ничего, – могла сказать кошка Милана, заманившая в ловушку мышь Адама, но не сказала. Вместо слов её ребятки взялись за дело. Личина, скрывающая нелюдей, полиняла, облупилась, как старая краска на стенах, показав их круглые хари с серпами ртов, жующих воздух, нелюди набросились на Адама. Он лежал, уткнувшись носом в хвойную подстилку, обездвиженный, в параличе, а над ним склонялось чудище, бывшее ещё секунду назад симпатичной Миланой. Этот нелюдь несколько отличался от своих уродливых подручных, черты его лица были более близки к человеческим, кожа так же светилась хлорной белизной, но не казалась влажной, а блестела сухим пластмассовым бликом, оставаясь костлявой и угловатой, но с обычным, хотя и тонкогубым ртом, глазами не рачьими, а миндалевидными, даже красивыми, но закаченными жидкой, подвижной тьмой. Скорее он был бесполым или более близок к мужскому началу, а не женскому. Худой, но широкоплечий, с длинными руками, нелюдь вынул из ножен, висящих со стороны его спины, кривой нож с тяжёлой рукояткой, увенчанной ребристой шишкой, склонился над телом подростка. Уверенным движением, взмахом профессионального мясника он рассёк кожу на затылке Адама и ударил шишкой рукоятки по обнажившейся влажной кости черепа. Убрав нож, он пальцами раздвинул раскроенный скальп, убрал осколки костей из раны. В образовавшуюся дыру нелюдь запустил ладонь, сложив её лодочкой, пошуровав внутри головы трупа, нащупав там что-то, он выдрал кровавый клок, истекающий красным соком и слизью. В пальцах нелюдя слабо трепыхался, словно малёк с перебитым хребтом, кусочек мозга размером с грецкий орех. Наклонив голову к своим пальцам, нелюдь с разных сторон рассмотрел кусочек, понюхал его и засунул его себе за щёку, словно это была горсть ароматного плова…

– Принёс? – спросил высокий мужчина с чёрными волосами, обильно посеребрёнными сединой на висках. Одет он был в чёрные джинсы, кожаный пиджак, чёрную шёлковую водолазку, на груди которой красовалась жёлтая, пятиконечная звезда.

– Да, – ответил нелюдь и вынул из-за щеки комочек всё ещё тёплой, отказывающейся уходить в небытие плоти. Комочек он на открытой ладони преподнёс своему единственному хозяину, колдуну Микаэлю Златоруку.

– Молодец, Глотка. Судя по запаху, он зрелый. Оптимально, – сказал колдун и его розовый кончик языка, показавшись изо рта, потрогал верхнюю губу.

Разговаривали двое – слуга и его повелитель, – стоя в большой комнате – больше ста квадратов – в зале, стены которого были задрапированы бархатными тёмно-зелёными занавесами, потолок был золотым, а по центру стоял хирургический стол и лампа, и другие столики, чуть ли не погребённые под многочисленными сверкающими хирургическими инструментами, разноцветными склянками; рядом со столом, словно часовые, возвышались шкафы, набитые разной жизнеобеспечивающей аппаратурой. Пол покрывали плитки – красного и зелёного цвета, – надраенные до зеркального блеска. Златорук, заведя руки назад, опирался ладонями о хирургический стол, Глотка подходил к нему от чёрного, высокого проёма стрельчатой двери, который закрывала угольно чёрное полотнище. По обе стороны от дверного проёма, у стен стояли нелюди – стояли, словно статуи, словно не живые, не шевелясь, не шелохнувшись, смотрели прямо перед собой – рабы, полулюди – кадавры, скрещённые злой волей колдуна с низшими бесами. Этих солдаты тьмы Златорук создавал из мертвецов, при жизни бывшими душегубами, которых он самолично ловил, умерщвлял, следуя колдовскому ритуалу, а потом вселял в истерзанные болью, напитанные злобой и некрозельем тела, низших демонов, прогорклый дух которых заменял им душу. Но Златорука нельзя было назвать просто колдуном или ведьмаком, нет, он стоял на другой ступени развития чёрной магии – современной, опирающейся на знания запретной науки и технические возможности постиндустриальной эры. Техномаг.

– Что с этим узлом будем делать? – спросил Глотка – единственный нераб, слуга, имеющий собственную волю, хоть и подчинённую полностью Златоруку, – он имел ввиду тот клочок мозга, выдранный им из подростка.

– Этот пойдёт в живую, – оскалившись, объяснил колдун, потрогав пальцем комочек, но не сняв его с ладони Глотки. – Давай, пока не остыл.

Колдуну не терпелось приобщить себя к новому, соединиться с тем, что ему принёс слуга, – он тут же скинул с себя пиджак и рубашку, обнажив свой мускулистый торс атлета. Повернувшись к Глотке задом, показав череду багрово-сизых надутых шрамов-пиявок, идущих по обе стороны от позвоночника, параллельно с ним, Златорук самостоятельно лёг на ледяной хром стола, подставив спину. Глотка положил узел на специальную стеклянную подставку, а сам взялся за скальпель. Чуть выше поясницы Златорука он сделал глубокий, но короткий надрез, неспешно потекла тёмная кровь. Колдун даже не дрогнул, он лежал совершенно расслабившись, словно его не резали без наркоза, а награждали массажем. Глотка, взяв узел, обмакнул его в прозрачную, тягучую, густую субстанцию, налитую в открытую колбу, поместил его в разрез и пальцем ввёл его на самое дно растревоженной сталью плоти колдуна. Теперь оставалось зашить, с чем Глотка, с честью, и справился всего за пару минут.

Златорук после окончания всех манипуляций ещё немного полежал, словно переваривая некое праздничное лакомство, а потом сел, закрыл ладонями лицо и заревел плотоядным ящером: «БААААА АААА БУААА», – звучал он утробой, глухо, сильно, протяжно.

Колдун Микаэль занимался чёрным собирательством, поглощением сверхспособностей, чтобы с помощью чужих паранормальных талантов обрести не только силу, стать властителем тел и душ, не ограниченным в своих возможностях, но и найти путь к продлению своей жизни – почти бессмертию – по человеческим меркам. Для этого он искал тех, кто обладал даром, а нужной силы и чистоты дар обычно развивался только лишь у подростков. Все подростки обладали скрытыми талантами, но большинство не знало не только как их разбудить, но и вообще о них не догадывалось. В возрасте 12-17 лет у подростков образовывался некий нервный узел, состоящий не из обычных нейронов, а из так называемых особых, красных нейронов. Такой узел потенциально мог давать паранормальную силу своему носителю – силу пророчеств, левитации, передвижения предметов на расстоянии силой мысли, пирокинеза и т.д. Подростки не знали, что узел у них есть, а колдун знал. Но не у всех этот узел созревал, у большинства со временем он рассасывался, и лишь у немногих узел созревал настолько, что подлежал жатве – как это называл Златорук. Набухал узел лишь у тех носителей, которые переживали сильный стресс – несчастная любовь, становился жертвой насилия, терял близких людей, становился невольным участником войны или катаклизма.

Для поиска носителей, у которых узел созрел, Златорук использовал банду рабов, бесноватых кадавров, но они были лишь грубой силой, способными выследить, схватить, пользуясь мимикрией, наваждением психогрима, делающего их похожими на людей, а вот направлял их на жертву, натравливал их, словно гончих, слуга колдуна – Глотка. Он не был кадавром, его родителями были обычная земная женщина и инкуб – демон, с помощью секса вытягивающий жизненную силу из своих любовниц.

Мать Глотки – Грета – влюбилась в прекрасного юношу – Зака. Зак отвечал ей взаимностью, он тоже её любил. Там, где они жили, и в те времена, когда они жили, связи до брака между женщинами и мужчинами не одобрялись. Но они были из одного сословия, они были ровней, и никаких препятствий для них не существовало. Родители благословили их союз. И вот однажды, вечером в пятницу, когда родителей Греты не было дома, к ней в сумерках пришёл Зак. Сегодня он выглядел ещё более привлекательным, чем обычно, он словно светился изнутри, от него веяло желанием, животным вожделением.

– Здравствуй, Грета, – поздоровался Зак, когда его невеста открыла ему дверь и застыла на пороге, чуть ли не с открытым ртом, поражённая не столько его внеурочным приходом, а сколько его этим гиперсексуальным видом.

– Здравствуй, Зак, – пролепетала Грета, млея и поддавшись чарам жениха.

– Что же ты не приглашаешь меня в дом?

– Заходи, пожалуйста.

И Зак, получивший разрешение, получивший приглашение, вошёл не только в дом Греты, но и в неё саму, растревожив её девственное лоно, наделив его неестественной жизнью. Уходя от неё через час, уходя от неё уже в темноте, первый в её жизни мужчина показал свой истинный облик. И никакой это был не Зак, а был это тёмный ангел – демон прекрасный и грозный, но нечистый и злой. Он, обернувшись на пороге, сверкнул на Грету огнём своих очей и приложил палец к порочным своим губам, предлагая ей хранить их общую тайну. Демон, взмахнув крыльями, взмыл в ночное небо, а Грета ужаснулась своему грехопадению и заплакала.

Демон советовал хранить тайну, но как Грета могла скрыть свой быстро растущий живот – растущий намного быстрее, чем если бы отцом её ребёнка был просто человек, а не демон. Никак невозможно, никак, как ни стягивайся, ни заматывай талию, а живот предательски выползал из-под платья. Она уже и Зака стала избегать, а потом – и своих родителей. Но шила в мешке не утаишь. Пришлось Грете уйти из дома через три недели после того вечера.

Через месяц, став бродяжкой, Грета уже побиралась на улицах чужого города, который гудел обычной жизнью за сто километров от родного ей. Живот её надуло так, словно она была не беременной, а заражённой неизвестной болезнью. Ей было тяжело ходить, сидеть, спать. И вот ровно через четыре недели, тоже в пятницу, когда солнце скатилось в объятия ночи, Грета ощутила, что из неё наружу рвётся то, что в неё подсадил инкуб – начались сильнейшие схватки. Пришлось ей срочно искать укрытие. Грете повезло найти брошенную хижину угольщика, в ней давно никто не жил, и она была черна и снаружи, и внутри. Грета забилась в самый тёмный, грязный, пхнувший испражнениями угол, легла на спину, задрала подол платья, помолилась и стала ждать. Схватки её разрывали, раздирали, словно лягушку, корёжили, из неё текли целые потоки, но это вначале, а дальше кровь стала бить струёй. При последнем усилии из неё с хриплым хрустом вышло, вывалилось непомерное для её лона, Грета на секунду перед концом почувствовала облегчение, а потом её глаза закрылись.

Из мясного туннеля живого организма нечестивый младенец, не найдя опоры на земле, переместился в межпространственную нору – между нашим миром и загробным, – да там и застрял. Застрял надолго – ползал по этой глотке, в которой он поперхнулся непрожёванным куском вонючей плоти, и рос, не находя выхода, пока из плена бесконечной неопределённости его не вызволил хозяин. Мать его обладала даром, в её голове расцвёл, словно ночной цветок на могиле, узел, поэтому и её ребёнок обрёл способность чуять такие узлы, находить их по ментальному и натуральному запаху, поэтому им и заинтересовался Златорук, нашёл его и вытянул из тьмы безвременья на свет, и нарёк его Глоткой – в честь того места, где он провёл большую часть своей жизни, – вытянул и сделал своим слугой, подручным, дал ему жизнь, которой он теперь полностью обязан только ему.

Сегодня настал день, когда пришло время пополнения, день, когда в логово техномага приезжал снабженец – Пекарь. Здоровяк по имени Володя, одетый в белый халат, с засученными рукавами на могучих, обильно заросших пшеничным волосом руках – руках, больше приличествующих армрестлеру, чем работнику пекарни, ехал к клиенту на ГАЗОНЕ, фургоне, в котором вёз свой необыкновенный товар. Не только по рукам Пекаря можно было судить о том, что он обладал феноменальной физической силой, но и по шее толщиной со ствол старого дуба, по покатым, бычьим плечам, спине широкой, как отвал бульдозера. Хотя он давно уже начал лысеть, и каштанового цвета остатки волос теперь украшали шар его тяжёлой головы только с боков, но пожилым он не просто не казался, он им ни в коей мере не являлся. Лицо Пекаря имело тот оттенок розового, который говорил о избытке сил и тестостерона. Если судить лишь по внешнему виду Пекаря, то ему трудно было дать точный возраст: ему могло быть и тридцать, и сорок, но никак не за пятьдесят, ну и уж, конечно, двадцатилетним он никак не выглядел. Точного его возраста не знал никто, даже Златорук мог только предполагать, но разгадать загадку истинных лет, прожитых Пекарем на белом, а может, и на не совсем белом свете, и он не мог. Добродушный с виду Пекарь, мог в одно мгновение становиться исчадием ада, серые его глаза темнели в тьму подземелья, в зрачках начинало клокотать что-то жуткое, посверкивающее молниями бесноватого гнева, черты лица искажались, твердели, как застывающая на космическом ветру магма, он весь будто раздувался, переставая быть похожим на человека, становясь какой-то дьявольской тварью, тем не менее, оставаясь собой. Но таким настоящим Пекаря видели единицы, которые уже не могли ничего рассказать о его метаморфозах, остальным счастливчикам он представлялся добрым дяденькой пекарем, пахнущим свежеиспечённым хлебом, ванилью и корицей. А вот Златорук под слоем запахов пекарни угадывал душок формальдегида, что, собственно, отлично характеризовало его поставщика, говорило о том, кем, на самом деле, был Пекарь Володя.

Пекарь с ленивой грацией, чуть небрежно, одним основанием ладоней поворачивал рулевое колесо своего фургона, сворачивая на узкую, однополосную дорогу, ведущую к трехэтажному кирпичному зданию, прячущимся за рядом старых великанов-тополей и высоким железным забором. Раньше в этом доме, до середины девяностых годов прошлого века, жил НИИ экспериментальной патологоанатомии – чудное заведение, порождённое то ли умниками из военного министерства красной империи, то ли беспокойными умами, но уже из органов государственной безопасности. Какими там они экспериментами занимались, одному богу известно, никаких записей о их исследованиях не сохранилось, но зато осталось здание и кое-какое оборудование, которое пришлось очень кстати техномагу Златоруку. Златорук и выкупил здание института у какой-то мутной конторы, которой оно принадлежало после того, как новое государство перестало заботиться о многих фундаментальных вещах и стало распродавать основные фонды.

Автоматические ворота открылись, ГАЗОН въехал во двор и припарковался с левого торца, чтобы разгрузиться на пандусе, а потом его товар грузовой лифт унесёт на минус первый этаж. Пекарь вылез из кабины, кивнул двум кадаврам, заменявшим грузчиков, и, пока они возились с четырьмя чёрными свёртками, похожими на личинки каких-то гигантских насекомых, прошёл в лифт и спустился вниз. Златорук ждал своего поставщика, ему требовалось пополнение в его войско, а только некромант Пекарь мог удовлетворить его запросы. Два колдуна встретились, поприветствовали друг друга жестами и стали ждать, пока кадавры принесут свёртки и разложат их по железным столам. Голые бетонные стены, неровный пол, тусклые лампы, нехотя дарующие скудный жёлтый, словно больной, свет и двое колдунов, один из которых сдавал свой товар, а другой – осматривал.

– Вскрывай, – сказал Златорук, обратившись к Пекарю.

Пекарь щёлкнул канцелярским ножом, вытянув вперёд треугольник тонкого лезвия, и легонько так полоснул по глянцевой поверхности свёртка. Ткань разошлась, краями завернувшись наружу. Внутри куколки оказался покойник – сизый, тощий, со впалыми щеками, с выпирающим горбом кадыком.

– Нравится? – спросил Пекарь, ухмыляясь – это он так шутил.

– Угу, – ответил Златорук, давно привыкший к таким непритязательным шуткам некроманта. – Ты его, надеюсь, в своих делах не использовал?

– Как можно! Я же знаю, тебе нужны девственные душегубы.

– Да. Я чую как его лижут ледяные языки младших демонов.

– Детоубийца и наркоман. Всё, как ты любишь.

– Давай следующего, – потребовал Златорук.

И Пекарь освободил второго покойника, им оказался маленький мужичок с беспомощным лицом дауна и двумя пулевыми отверстиями в груди.

– Это что? – спросил Пекарь.

– Хм. Согласен, выглядит не очень. Но! Но он троих завалил. Зарезал в парке, а менты, когда за ним приехали и он на них с ножом бросился, его кончили.

– Нет.

– Почему, Микаэль? – Пекарь, отклячив губу, спросил так, словно обиделся.

– Потому, Володя. Следующий…