Но до прибытия Эдгара Дрейка в Бирму оставалось еще много дней, и он ничего не знал о пророчествах шан. Не знал о четырех категориях авгурий, к которым относились предсказания по небесам, предсказания по полету птиц, предсказания по кормящимся курам и предсказания по движениям четвероногих животных. Он не знал смысла появления комет, кругов вокруг солнца или метеоритных дождей, не знал о том, что прорицанием может быть направление полета журавля, что авгурии можно искать в куриных яйцах, в роении пчел и что если на человека падает ящерица, крыса или паук, важен не только этот факт сам по себе, но и то, на какую часть тела попало животное. Не знал, что если вода в пруду или реке становится красной, значит, страну ждет гибель в опустошительной войне; такое знамение предшествовало разрушению Айютайи, древней столицы Сиама. Не знал, что если человек берет в руки предмет, который вдруг ломается без всякой видимой причины, или если у него с головы сам по себе падает тюрбан, то вскоре он неминуемо умрет.

Эдгар еще не нуждался в явлении этих авгурий, пока нет. Он не носил тюрбана, и у него редко рвались струны во время настройки или ремонта инструмента; он стоял на палубе, а в синем зеркале моря дрожал серебряный диск луны.

Еще можно было различить на горизонте очертания побережья и даже далекий отсвет маяка. Ясное небо было усыпано тысячами звезд. Эдгар вглядывался вдаль, где волны вспыхивали отраженным звездным светом.

Следующим вечером Эдгар сидел в кают-компании в конце длинного стола, застланного чистой белой скатертью. Над его головой в такт движению корабля покачивалась люстра. Обстановка весьма изысканна, писал он Катерине, тут не экономят на предметах роскоши. Он сидел один и прислушивался к разговору двух офицеров о сражении в Индии. Его мысли уносились прочь, к Бирме, к Кэрролу, к настройке, к фортепиано, к дому.

Сзади раздался голос, вернувший его на борт парохода.

– Это вы – настройщик?

Обернувшись, Эдгар увидел высокого мужчину в форме.

– Да, – ответил он, проглатывая кусок и поднимаясь, чтобы протянуть руку незнакомцу. – Дрейк. С кем имею честь?

– Тайдворс, – ответил мужчина с располагающей улыбкой. – Я капитан рейса от Марселя до Бомбея.

– Да, конечно, капитан, я вспомнил вашу фамилию. Весьма польщен знакомством с вами.

– Нет, мистер Дрейк, это я польщен. Приношу свои извинения, что не смог познакомиться с вами раньше. Я предвкушал эту встречу уже несколько недель.

– Несколько недель! – воскликнул пораженный Эдгар. – Как вы могли знать о ней?

– Мне следовало пояснить это сразу же, как только я представился. Я друг Энтони Кэррола. Он писал мне и предупредил о вашей поездке. Он ждет вашей встречи с огромным нетерпением.

– Я тоже. Это ведь он – объект моей миссии. – Эдгар рассмеялся.

Капитан шагнул к стульям.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал он. – Я не хотел бы прерывать вашу трапезу.

– Не стоит беспокоиться, капитан. Я уже сыт. Вы очень хорошо обслуживаете нас. – Они оба сели. – Так, значит, доктор Кэррол писал вам обо мне? Интересно – что.

– Немного. Кажется, ему даже не сообщили ваше имя. Он рассказал мне, что вы – прекрасный настройщик и что для него крайне важно, чтобы вы добрались до места без эксцессов. Еще он писал, что, возможно, вы будете чувствовать себя не слишком уютно в этом путешествии, и просил приглядывать за вами.

– Как любезно с его стороны. Но я, кажется, чувствую себя неплохо. Хотя, не имея в багаже индийской войны, – он кивнул в сторону офицеров, – мне редко удается поддержать разговор.

– О, как правило, все они на редкость скучны, – ответил капитан, понизив голос, что вовсе не было необходимо, поскольку офицеры уже выпили достаточно, чтобы вообще не замечать его присутствия.

– Как бы то ни было, я надеюсь, что вы не станете ради меня жертвовать временем, которое необходимо вам для более важных дел.

– Оставьте, мистер Дрейк. Как у нас говорят, рейс проходит гладко. Если не возникнет никаких проблем, через шесть дней мы будем в Адене. А если я где-нибудь понадоблюсь, меня всегда позовут. Скажите мне, вы довольны поездкой?

– Я в восторге. Видите ли, я впервые покинул Англию. Оказывается, мир настолько прекрасен, что я не мог себе такого даже вообразить. Мое знакомство с континентальной Европой ограничивалось в основном музыкой и инструментами, с которыми я работаю. – Не дождавшись от капитана никакого ответа, он смущенно добавил: – Я специалист по инструментам марки “Эрар”. Это французская модель.

Капитан взглянул на него с интересом.

– Чем же вам понравился путь до Александрии? Я подозреваю, ни одного пианино вам на нем не попалось.

– И впрямь, ни одного, – рассмеялся Эдгар. – Но зато какие виды! Я часами торчал на палубе. Мне показалось даже, что я снова молод. Наверное, мои чувства вам понятны.

– Само собой. Я до сих пор не могу забыть своего первого плавания по этому маршруту. Я даже писал об этом стихи, идиотские оды о пути меж двух материков, огромных и пустых, о сотнях миль песков и сказочных, возносящихся к облакам городах от Леванта до Конго. В общем, сами можете представить. Но для меня морские путешествия и сейчас не потеряли своего очарования, хотя, слава богу, на поэзии я давным-давно поставил крест. А вы уже познакомились с кем-нибудь из пассажиров?

– По правде сказать, нет. Я не слишком общителен. Мне и так хватает впечатлений. Ведь для меня все это совершенно ново.

– Все же жаль, что вы до сих пор не завели новых знакомств. Здесь хватает интересной публики. Без нее я, может быть, устал бы даже от видов.

– В это трудно поверить. И что же в ней интересного?

– О, если бы у меня только было достаточно времени, чтобы пересказать вам все истории, что мне довелось услышать от моих пассажиров. Сами места, где они садятся на корабль, уже сплошная экзотика. Не только Европа и Азия, но и тысячи портов по всему Средиземноморью, на побережье Северной Африки, Аравии. Они называют этот маршрут “осью мира”. Однако же, истории! Мне нужно лишь взглянуть кругом… – Он подался к Эдгару. – Вот, например, там, за столом в глубине, видите пожилого господина, который обедает с седой женщиной?

– Да. Мне кажется, это самый старый пассажир на всем пароходе.

– Его зовут Уильям Пенфилд. Бывший офицер, служил в Индии. Его там прозвали Кровавым Биллом. Возможно, самый отчаянный солдат из всех, кто когда-либо служил в колониальных войсках, и к тому же получивший самое большое количество наград.

– Этот старик?

– Он самый. Когда в следующий раз окажетесь поблизости от него, обратите внимание на его левую руку. Он лишился двух пальцев в перестрелке во время своей первой операции. Его подчиненные шутили, что противнику пришлось заплатить за каждый палец тысячью убитых.

– Ужасно.

– Это еще не все, но я не буду утомлять вас подробностями. А теперь взгляните на молодого человека вон там, левее. Видите, с темными волосами? Его прозвище – Деревянный Гарри. Мне неизвестно его настоящее имя. Он армянин, родом из Баку. Его отец торговал лесом, у него была лицензия на перевозку сибирского дерева пароходами через Каспийское море. Со временем, как говорят, он стал полностью контролировать рынок в Персии, но десять лет назад его убили. Все его родные бежали кто куда, одни – в Аравию, другие – в Европу. Деревянный Гарри оказался на Востоке и достиг успехов на индо-китайском рынке. Имеет репутацию бахвала и авантюриста. Ходят слухи, пусть и не доказанные, что это именно он дал денег Гарнье^[7] на экспедицию в верховья Меконга на поиски его истоков; сам Гарри никак их не комментирует, что весьма благоразумно с его стороны, ему не хочется терять британские транспортные контракты. Вероятно, он будет вашим попутчиком до самого Рангуна, но в Мандалай поплывет на пароходе собственной компании. Там у него особняк – нет, лучше сказать, дворец, выстроенный с размахом, которому могли бы позавидовать и короли Авы^[8]. Что, собственно, они и делали. Говорят, Тибо^[9] дважды пытался подослать к Гарри убийц, но хитрому армянину оба раза удалось от них ускользнуть. Когда будете в Мандалае, можете полюбоваться его жилищем. Древесина – это его жизнь и воздух. С ним практически невозможно разговаривать, если не разбираешься в этом бизнесе. – Капитан так увлекся рассказом, что едва успевал переводить дух. – А вон та тучная фигура позади него – Жан-Батист Валери, француз, профессор лингвистики из Сорбонны. Говорят, он знает двадцать семь языков, три из которых неизвестны более ни одному белому человеку, даже миссионерам.

– А мужчина рядом с ним, с кольцами? Примечательная личность.

– А, это Надер Модарресс, перс, продавец ковров. Считается знатоком бахтиярских ковров. Он путешествует с двумя женами, это для него нехарактерно, поскольку у него в Бомбее целый гарем, который не оставляет ему времени заниматься коврами. Ему всегда отводят королевскую каюту. У него всегда хватает на это денег. Вы уже заметили, что он носит по золотому перстню на каждом пальце, – если вам удастся их разглядеть, вы увидите, что камни во всех без исключения просто бесценны.

– Он поднялся на пароход с другим мужчиной, таким крупным блондином.

– Это его телохранитель. Кажется, норвежец. Хотя его полезность вызывает у меня сомнения. Половину времени в рейсе он проводит, куря опиум с кочегарами, – что поделать, дурная привычка, зато так они меньше жалуются. У Модарресса на службе есть еще один персонаж, поэт-очкарик из Киева, его обязанность – написание од в честь жен Модарресса. Этот перс пытается выставить себя романтиком, но у него плохо с прилагательными. Ах, простите меня, я рассплетничался, как школьница. Пойдемте немного подышим воздухом, прежде чем я вернусь к своим обязанностям.

Они встали и направились на палубу. На носу стояла одинокая фигура, закутанная в длинные белые одежды, развевающиеся на ветру.

Эдгар посмотрел на него.

– У меня такое впечатление, что он так и не пошевелился с тех пор, как мы вышли из Александрии.

– Да, это, вероятно, наш самый загадочный пассажир. Мы зовем его Человек Одной Истории. Он путешествует по этому маршруту, сколько я себя помню. Всегда один. Понятия не имею, кто платит за его проезд и чем он занимается. Он садится на пароход в Александрии, занимает каюту на нижней палубе и сходит на берег в Адене. Я никогда не видел его на обратном пути.

– А почему вы зовете его Человеком Одной Истории?

Капитан усмехнулся.

– Это прозвище закрепилось за ним давным-давно. В тех редчайших случаях, когда он решает заговорить, он рассказывает всегда одну и ту же историю. Услышав ее однажды, я вряд ли смогу когда-нибудь ее забыть. Он не вступает в беседу. Он просто начинает рассказывать и говорит, пока не закончит рассказ. Это очень непривычно, как будто слушаешь фонограф. Все остальное время он молчит, но те, кому довелось услышать его историю… мало кому после этого удается остаться прежним.

– Он говорит по-английски?

– Слишком правильно, как будто читает по книге.

– И о чем же его… история?

– Ах, мистер Дрейк. Это я оставляю вам для собственного исследования, если, конечно, вам это интересно. Ей-богу, никто, кроме него, не может ее рассказывать.

И в эту самую минуту, словно вся сцена была отрепетирована заранее, капитана позвали с камбуза. У Эдгара оставались еще вопросы – об Энтони Кэрроле, о Человеке Одной Истории, но капитан торопливо пожелал ему спокойной ночи и исчез за дверями кают-компании, оставив его в одиночестве вдыхать морской воздух, насыщенный солью и предчувствиями.

На следующее утро Эдгар проснулся рано, но воздух снаружи уже дышал зноем. Он оделся и по длинному коридору вышел на палубу. Утро было ярким, солнце едва показалось из-за восточных холмов, но его лучи уже обжигали. Берега расступились и едва виднелись на горизонте. Ближе к корме он увидел у поручней человека в белых одеждах.

Эдгар привык совершать такой моцион каждое утро, обходя судно по кругу, пока жара не становилась нестерпимой. Во время одной из таких прогулок он и увидел впервые этого старого человека, в тот момент разворачивающего свой молитвенный коврик. С тех пор он часто встречал его, но тот ни разу не заговорил с ним.

Но в это жаркое утро, совершая привычную прогулку и направляясь вдоль борта к корме, где стоял человек в белых одеждах, Эдгар неожиданно почувствовал слабость в коленях. Я боюсь, подумал он и тут же принялся убеждать себя, что нынешнее утро ничем не отличается от предыдущих, хотя уже знал, что обманывает себя. Серьезность, с которой капитан говорил об этом человеке, была слишком несвойственной для этого веселого моряка. На какое-то мгновение Эдгару показалось, что он сам выдумал вчерашний разговор, что на самом деле капитан простился с ним еще в кают-компании и он поднялся на палубу уже один. Или, подумал он, сделав еще несколько шагов, капитан знал, что они должны познакомиться, новый путешественник и рассказчик. Возможно, именно таковы непреложные законы повествования, которые не дано обойти никому.

Эдгар обнаружил, что уже стоит рядом со стариком.

– Прекрасное утро, сэр, – проговорил он.

Старик кивнул. У него было смуглое лицо и борода под цвет одежд. Эдгар не знал, что говорить дальше, но заставил себя остаться у поручней. Старик молчал. Волны разбивались о нос корабля, но их плеск не был слышен за гулом паровых машин.

– Ты впервые в Красном море, – сказал старик, его голос оказался глубоким, с незнакомым акцентом.

– Да, это так, честно говоря, я первый раз уехал за пределы Англии…

Старик прервал его.

– Я должен видеть твои губы, когда ты говоришь, – сказал он. – Я глухой.

Эдгар повернулся к нему.

– Простите, я не знал…

– Твое имя?

– Дрейк… Вот… – Он сунул руку в карман и вытащил одну из визитных карточек, которые заказал специально для поездки.

Эдгар Дрейк

Настройщик фортепиано. Специализация “Эрар”

Франклин-Мьюз, 14

Лондон

Вид маленькой карточки с затейливо выписанными буквами в морщинистой руке старца неожиданно привел его в смущение. Но старик поднял глаза, и Эдгар увидел в них заинтересованность, граничащую с удивлением.

– Английский настройщик. Человек, который должен понимать звуки. Хочешь услышать историю, мистер Эдгар Дрейк? Историю глухого старика?

Тридцать лет назад, когда я был значительно моложе и не изуродован болезнями старости, я служил палубным матросом на этом самом маршруте, от Суэца до Баб-эль-Мандебского пролива. В отличие от теперешних пароходов, которые бороздят море напрямик, без остановок, мы ходили под парусами и пересекали море туда-сюда, от одного берега до другого, бросая якорь в многочисленных маленьких портах и на африканском, и на аравийском берегу, в городках с названиями вроде Фариз или Гомейна, Тектозу или Уивинив, многие из которых уже поглотили пески; там мы торговали с кочевниками, которые продавали ковры и горшки, найденные в покинутых городах пустыни. Я ходил по этому самому маршруту, когда наше судно попало в шторм. Это была старая посудина, и на ней вообще нельзя было выходить в море. Мы прошли рифы под парусами, но в корпусе открылась течь, и судно начало наполняться водой. Когда корабль почти полностью развалился, я упал, ударился головой и потерял сознание.

Когда я очнулся, то лежал на песчаном берегу, один, среди обломков судна, за которые я, должно быть, ухватился, на свое счастье. Вначале я не мог пошевелиться и испугался, что меня парализовало, но потом обнаружил, что я всего лишь туго обмотан тканью собственной чалмы, которая, видимо, развернулась и обвила мое тело, как детская пеленка или покровы мумий, которые раскапывают в египетских песках. Потребовалось немало времени, чтобы я окончательно пришел в себя. Я был весь в синяках, и когда пытался вдохнуть, грудь пронзала боль. Солнце уже поднялось высоко, и мое тело покрылось соляной коркой, горло и язык пересохли и распухли. Бледно-синие волны плескались у моих ног и куска корабельной обшивки, на котором сохранились три первые арабские буквы от того, что когда-то было названием судна.

С трудом я выпутался из чалмы и повязал ее на голову. Я поднялся на ноги. Вокруг меня была ровная местность, но вдалеке виднелись горы, иссушенные и голые. Как любой человек, выросший в пустыне, я мог думать лишь об одном – о воде. От наших путешественников я знал, что на этом побережье часто встречаются заливы, образованные устьями небольших речушек, в большинстве из них вода солоноватая, но в некоторые, как говорили кочевники, впадают пресные потоки, берущие начало от подземных водоносных слоев или из снегов, выпадающих на вершинах дальних гор. Поэтому я решил двигаться вдоль берега в надежде найти такую речку. По крайней мере, морской берег не даст мне заблудиться, и возможно, мне повезет увидеть проплывающий мимо корабль.

Пока я шел, солнце поднималось над холмами, и я понял, что нахожусь на африканском побережье. Это открытие было простым, но пугающим. Каждый человек может потеряться, но редко оказывается так, что он не знает, по песку какого континента блуждает. Я не знал здешних языков, и эти места, в отличие от аравийского берега, не были мне знакомы. Но что-то не давало мне впасть в отчаяние – может быть, молодость, может быть, лихорадка, вызванная жалящим солнцем.

Не прошло и часа, как я достиг поворота береговой линии, где серебристая гладь моря вдавалась в песок. Я попробовал воду. Она была соленой, но неподалеку я увидел одинокую тонкую ветку, которую принесло течением, а на ней – один-единственный лист, сухой и дрожащий на ветру. Во время своих путешествий и общения с торговцами я узнал кое-что о растениях, ибо, когда мы останавливались в Фаризе и Гомейне, мы покупали у кочевников травы. И я понял, что этот одинокий лист принадлежит растению, которое мы называем белайдур, а берберы – адиль-ууччн, его настой вызывает у выпившего грезы о будущем, а его ягоды делают глаза женщин большими и темными. Но в тот момент я мало думал о приготовлении настоя, а больше – о ботанике. Я знал, что трава белайдур дорогая, так как не растет на побережье Красного моря, а лишь далеко на западе, в лесистых горах. Это дало мне слабую надежду, что здесь были люди, а если так, то, возможно, здесь есть и вода.

И вот, поддерживаемый лишь этой надеждой, я направился прочь от моря, молясь о том, чтобы найти место, где растет белайдур, а вместе с ним и воду, которую пьют те, кто торгует этой травой.

Я шел весь оставшийся день и ночью. Я до сих пор помню луну, плывущую по небу. Она не была полной, но на ясном небе ничто не скрывало свет, льющийся на пески. Но я не помню, как я лег отдохнуть и заснул.

Я пробудился от негромкого постукивания пастушьего посоха и, открыв глаза, увидел двух юношей в набедренных повязках и ожерельях. Один из них склонился надо мной, с любопытством разглядывая мое лицо. Другой, помоложе, стоял позади него, заглядывая через плечо. В течение нескольких вдохов мы оставались в таком положении, ни один из нас не шевелился, мы только смотрели друг на друга, я – продолжая лежать на песке, он – присев на корточки и обхватив руками колени, заинтересованно и безбоязненно. Затем я медленно сел, не отводя взгляда от юноши. Я поднял руку и поприветствовал его на родном языке.

Юноша не шелохнулся. На краткий миг он отвел глаза от моего лица и взглянул на руку, но тут же снова поймал мой взгляд. Мальчик, стоявший позади, сказал ему что-то на языке, которого я не знал, и старший кивнул, все так же глядя прямо на меня. Он протянул свободную руку назад, и младший мальчик достал из-за спины кожаный бурдюк и передал его старшему. Тот размотал тонкий шнурок, стягивавший бурдюк, и протянул его мне. Я поднес его к губам, закрыл глаза и начал пить.